Наука без субъективности

Частый вопрос: можно ли заниматься гуманитарной наукой (или, корректнее, изучением чего-то связанного с людьми) без вот этих всех субьективных искажений?

Этот вопрос мне задают часто. В эти выходные состоялся такой разговор:

я: – Вот, скажем, феномен ксенофобии. Это по определению субъективная штука, отношение к мигрантам всегда у людей в голове в первую очередь.

собеседник: – Ну почему же. Страх потерять работу может быть вызван вполне объективно существующим явлением.

я: – Явление “на место работника из местных взяли мигранта” действительно может быть объективным фактом, но вот отношение к этому разное. Скажем, если из трёх слесарей одного уволили и заменили приезжим, двое оставшихся могут воспринимать ситуацию по-разному. Один будет бояться, а второй решит “да ну, Сергея выгнали за пьянство, а я-то не такой” – и это тоже субъективно, поскольку на самом деле, возможно, Сергея уволили именно что по экономическим причинам, его труд стоил дороже труда Джамшуда. 

собеседник: – Но ведь конкуренция существует.

я: – Да. Но ксенофобный дискурс – то, что пишут про мигрантов – с этим связан слабо. Вот колумнист, который про это пишет колонку в, скажем, газету “Завтра” – его точно не заменят Джамшудом. Редактор газеты, где печатают ксенофобные тексты, не скажет “о, круто, давайте наймём таджика без документов, он нам вдвое дешевле напишет про всё то же самое!”. 

Более того, в случае ксенофобии (и тем более гомофобии) “рациональное” нас только запутывает – если вы начнёте разбирать вроде как объективные причины для ненависти, вы просто увязнете. Кто, например, виноват больше: чеченцы (этнические чистки в Грозном 90-х годов) или русские (депортация чеченцев в 40-х)? Были ли объективные основания у антисемитов в Польше 1930-х? А в какой момент “обоснованная неприязнь” превратилась в катастрофу? Эти вопросы не про объективность, а про то, как люди пытаются обосновать свои действия – они столь же “объективны”, как высказывание “а он первый начал!”. 

Разумеется, здесь мы подходим к иной проблеме: как отделить те высказывания, производство которых ничего не требует, от чего-то достойного называться наукой? Мой ответ таков – даже если мы исследуем нематериальные сущности вроде отношения людей к чему-либо, мы можем опираться на:

  • то, что люди пишут и говорят, тем более это сохраняется и существует в некой независимой от авторов форме;
  • то, как люди действуют (и здесь можно разбирать не столько политические решения, сколько, например, индивидуальное поведение вплоть до уровня поз и мимики);
  • то, что люди говорят при ответе на определённый вопрос в определённом контексте. 

Разумеется, во всех этих случаях необходимо учитывать детали ситуации, контекст высказывания или действия. Но то же самое можно сказать про любую естественную науку: физические приборы, помещённые в неадекватные условия, выдадут неадекватный результат. Нельзя, например, корректно определить направление на север компасом внутри помещения с кучей магнитов – или взвесить груз пружинными весами на американских горках во время поездки. “Измерительные приборы” социологов тоже требуют корректного обращения.

Как правильно анализировать высказывания, проводить опросы и наблюдения – это столь же большая и сложная тема, как и организация физического или химического эксперимента. Этому, собственно, и учат на соответствующих факультетах: в нашем курсе, например, был предмет “Количественные и качественные методы социологического исследования”. 

Кто такие “кукусики”, про которых я (и не только) часто пишу?

Кто же такие “кукусики”? Предлагаю вашему вниманию как перевод текста Юлии Шаровой (с беларуского), так и свой комментарий относительно феномена. (далее)

Немного количественных методов

На выходных решила всерьёз заняться развитием своих навыков количественных исследований и взялась за мизогинные паблики в ВКонтакте.

Я написала небольшую программу на JavaScript, которая получает данные о сообществах из ВК и далее научилась – пока, правда, в ручном режиме – копировать эти сведения в R. Вот что пока получается:

Картинка далеко не идеальна, её можно сделать и информативнее (добавив ещё разных пабликов), и красивее (скажем, чёрные кружки справа, да и подписи к легенде переделать не мешает) – но я работаю в данном направлении. Обратите пока внимание на положение православных сообществ, крупнейшие паблики с числом подписавшихся около миллиона, по доле женщин обходят феминисткую EQUALITY!

Снова очень плохая статья (и опять про гомосексуальность)

Снова разбор плохих статей. Внутри работы под названием “Проблема восприятия гомосексуальности в современной России: основания актуального дискурса” на страницах журнала “Современные исследования социальных проблем” всё очень, очень плохо.  (далее)

Исследование здорового человека

В комментариях к записи Леды Гариной про некачественное исследование мужской проституции (то самое, что я разобрала сегодня днём) Дарья Сухарчук привела пример правильной работы – и я вам её тут покажу. (далее)

“Мужская проституция в России как социальный феномен” – ещё одна плохая псевдонаучная работа

Сегодня с вами снова рубрика “Как не надо заниматься исследованиями в области гендера и сексуальности” – и если мы в прошлый раз разбирали “научную” статью про вред однополых браков, то сегодня рассмотрим статью “Мужская проституция в России как социальный феномен: криминологическая характеристика и профилактика”. (далее)

Текст для “Чердака” про матриархат

Кроме статьи про коллайдер “Чердак” выложил ещё и мой текст про матриархат. Точнее, про то, почему говорить про матриархатные общества не так просто:

Ситуация с гендерными ролями ещё больше запутывается там, где само понятие гендера оказывается нестрогим (значение биологического фактора ослаблено) или даже небинарным. Или, проще говоря, где возможен переход из мужского в женское или вовсе существование «третьего пола». В Албании до начала XX столетия девушка могла стать клятвенной девственницей, взяв вместе с этим на себя мужскую роль. После публичной клятвы она носила мужскую одежду, становилась главой семьи — зачастую вместо умершего отца — и даже получала право голоса в общине: фактически, она жила как мужчина во всём, что не затрагивает репродуктивную и сексуальную сферу. В укладах ряда североамериканских племён, а равно и камчатских ительменов, были схожие идентичности: причём не только для женщин, но и для мужчин, которые решили пройти через социальную «смену пола». На Алтае и, отчасти, в европейской части России до XIX—XX вв. выделяли «полумужичек», про которых говорили, что они брали на себя мужскую роль и даже «женились», выбрав себе постоянную партнёршу. У индонезийских бугисов и вовсе пять гендеров: мужской, женский, две «обращённые» идентичности и, наконец, биссу — объединяющие все мыслимые гендерные признаки в одной личности. Биссу, андрогинные шаманы, что особенно интересно, успешно пережили даже исламизацию Индонезии (на сегодня первой по числу мусульман страны мира): по наблюдениям антропологов, ещё в начале нулевых годов биссу давали соотечественникам советы относительно того, когда лучше предпринимать хадж. Традиционные верования бугисов дополнились исламом подобно тому, как католичество наложилось на верования коренных народов в Латинской Америке. А другая исламская страна, Пакистан, известен не только государственной религией, но и официальным признанием хиджра — людей с биологическим мужским полом, но женской гендерной идентичностью; хиджра могут с прошлого года получать документы с отметкой «X» в графе «пол». Глядя на все эти примеры, стоит, по-видимому, заключить, что во всех гендерно небинарных культурах сама постановка вопроса о лидерстве женщин оказывается некорректна — для них граница между гендерами не столь уж незыблема, как это продолжает быть для более «массовых» культур. Гендерная иерархия, впрочем, в таких обществах может сохраняться или даже быть весьма жёсткой (как в Пакистане). Потому современные исследователи предпочитают термину «матриархат» более строгие определения.

Под последним подразумевается матрилинейность/матрилокальность/композитные метрики гендерного равенства с разбиением по куче всяких факторов. Про это тоже сказано.

Отцовство в России, исследование Александры Липасовой

В ХХ веке мужчины мало участвовали в воспитании детей. Революции, войны, репрессии, тяжелый ежедневный труд отнимали отцов у семей. Подростки часто не ощущали отцовской поддержки, тепла.

Этот эмоциональный пробел стараются восполнить современные молодые мужчины. «Мой отец никогда не обнимал и не целовал меня, а мне это было нужно, – рассказывает респондент (рабочий, 32 года). — Я всегда обнимаю и целую моих сыновей. Я считаю, что это важно».

В то же время, такая «сентиментальность» в рабочей среде встречает недоумение. По словам респондента, друзья предостерегают его, что из сыновей «не вырастут настоящие мужчины». Стереотип отцовского поведения по-прежнему – эмоциональная отстраненность, скупость проявлений чувств к сыновьям.

Вовлеченные отцы стараются чаще разговаривать с ребенком. «Чем больше общения, тем больше ты знаешь [о своих детях], – говорит респондент (автоинструктор, 34 года). — Плюс спрашивать еще надо, и надо ребенку отвечать. Сейчас время, когда мои дети во мне нуждаются».

Отцы, активно участвующие в воспитании детей, стараются выстроить их будущее. «Я хочу, чтобы у дочерей было образование, профессия, чтобы они ни от кого не зависели», — замечает информант (грузчик, 38 лет). Опрошенные подчеркивали, что выполняют все просьбы детей (об игрушках, гаджетах и пр.), так что «у них все есть».

И все же вовлеченное отцовство — не слишком распространенная практика в малых городах. Это знак перемен, но еще не сами перемены. Респонденты явно не поддерживали идею о карьерной самореализации женщин. «За женщиной — все-таки уют и воспитание детей», – резюмировал один из опрошенных (автоинструктор, 34 года).

— по исследованию Александры Липасовой (Universitat Pompeu Fabra, выпускница ВШЭ), пересказ Ольги Соболевской.

Технооптимизм в России

Если посмотреть на ответы респондентов из России и ЕС на вопросы о готовности к принятию конкретных технологий, то впечатление, что россияне верят в технический прогресс, как версию мифа о рае на земле, только усиливается. На общие вопросы о науке и инновации россияне отвечают «оптимистично», однако внедрение конкретных технологий уже вызывает сомнения, что видно, например, из графика ниже. Условный научно-технический прогресс должен спасти мир, сделать жизнь лучше. Но в представлении многих россиян это, похоже, не имеет отношения к реальному появлению на дорогах беспилотных автомобилей или роботов-помощников в домах

“Чердак” опубликовал ещё один хороший, годный текст – статью Евгении Бересневой про технооптимизм в России. Рекомендую читать в паре с текстом Ильи Кукулина про New Age в СССР или хотя бы в паре с выжимкой оттуда.

Изменение поколений: небольшое, но интересное исследование

Ученые провели анкетирование, респондентами выступили 58 женщин, средний возраст которых составил 38 лет. Все они рассказали, опыт какой травмы обсуждался и переживался в их семье. Среди самых частых назывались Великая Отечественная война, бедность, отсутствие денег и голод. Также испытуемые рассказывали о том, какие напутствия давали им их родители и какие они сами транслируют своим детям. Полученные ответы изучались с помощью контент-анализа. Исследователи отмечают, что старшие поколения завещали детям не строить далеких планов, никому не доверять, особенно государству, полагаться в основном на себя, на свою семью и друзей и не показывать слабости и страха. Среди других рекомендаций были делать запасы пищи, тяжело трудиться и не сдаваться, а в случае опасности заботиться лишь о себе и своей семье. Честность и верность собственным убеждениям не упоминаются, нет и установок по поводу ценности профессии. «В опасном мире, где требуется выживать каждый день, не нужны ни длинная жизненная перспектива, ни этика поведения, ни профессиональные навыки, — комментируют авторы статьи. — В нем главное — выжить сейчас». Такое травмоцентричное сознание, как называют его авторы статьи, характерно и для старшего, и среднего поколения, но они долго воспроизводятся даже тогда, когда объективная ситуация поменялась. «Выживальщик в свою очередь создает культуру общества, то есть своим поведением в нем он и создает опасный мир», — пишут авторы. Однако среднее поколение смотрит на жизнь уже не столь пессимистично. Они рассчитывают, что жизнь их детей будет длиннее и благополучнее. Современные родители чаще говорят с детьми о надежде на лучшее будущее, внушают позитивный взгляд на мир, в их посланиях намного чаще слышны ценности верности, сострадания и честности

пересказ исследования “Чердаком” и, собственно, само исследование. Выборка, конечно, не очень большая – это небольшая, но, тем не менее, весьма интересная работа.