О бедности и её маркерах

Благодаря Facebook Елены Гаповой мне попалась ссылка на любопытный публицистический текст. Его авторка, Анастасия Миронова, позиционирует себя как “журналиста и начинающего писателя”, которая “живёт в деревне в Ленобласти”. Текст называется “Дешёвая еда, кожа, зубы – как сегодня вычисляют бедных” и посвящён, как несложно догадаться, бедности. Это и ряд других текстов той же авторки, на мой взгляд, позволяют очень содержательно поговорить про восприятие бедности.

Про неравенство я вам сейчас расскажу. Больно, страшно, обидно. В России сегодня общество не просто расслоилось на ряд горизонтальных и вертикальных страт, то есть слоев – они, эти страты, друг для друга стали непроницаемыми. Исчезли социальные лифты и межкомнатные двери. Некоторые люди еще надеются обмануть систему и проскочить куда-то в высшие эмпирии, но я не советую обольщаться – общество почти полностью запечатано в текущей его структуре, никаких хождений туда-сюда не будет.

Сегодня в провинции уже узнают человека, приехавшего из Москвы или Петербурга, просто по речи, внешнему виду. Я хожу в шубе из берлинского секонд-хенда, она стоила 15 евро. Меня в провинции часто спрашивают: а вы откуда? Потому что у меня для провинции необычная шуба, нормальная кожа, брекеты и отсутствие говора. // Анастасия Миронова.

Можно и нужно написать, где авторка ошибается. Но ещё важно посмотреть, как бедность конструируется – то есть как создаётся образ бедных людей и как наполняется понятие бедности. Почему, скажем, лапша “Доширак” – “для бедных”, а приготовленный своими руками рис (стоит тех же денег и вдобавок требует больше времени на приготовление) – уже так не маркирован?

Что с этим текстом не так. Факты.

Отождествлять бедность, место жительства и привычки человека (или, шире, габитус) не слишком корректно. Тезис о том, что социальная мобильность в России “почти полностью запечатана” не предлагает думать о внутренней миграции, о получении образования, и вообще изменении образа жизни под влиянием тех или иных культурных процессов – потому что тогда от тезиса ничего не останется. Вот конкретное опровержение на материале социологического исследования:

В семьях, где оба родителя имеют высшее образование, 87% детей продолжили обучение в старшей школе. Для семей, в которых вуз закончил только один из родителей, этот показатель уже ниже — 70%. Если в институте не учились ни мать, ни отец, шансы перехода в десятый класс для ребенка составляют 47%. // пересказ российского исследования 2016 года (по данным 2013-го).

Говорить о запечатанной мобильности можно было бы там, где лишь считанные проценты детей родителей без высшего образования идут в высшие учебные заведения. Да, корреляция с образованием родителей есть; да, предыдущие – 2002 года – исследования показывали корреляцию с местом проживания: но это далеко не абсолютные ограничения.

Источник: “Мониторинг экономики системы образования” №1 за 2002 год. Выпуск “Выбор образовательной стратегии детей: ценности и ресурсы”. Кликабельно на PDF.

Ходу из провинции уже нет. Зарплаты в Москве и Петербурге, на самом деле, тоже смешные. На окраине Москвы можно в супермаркете работать на кассе за 20000. Я даже встречала женщину, которая зарабатывала восемнадцать. Дорога, жилье не окупаются” – снова неправда. Да, охранник или кассир в супермаркете зарабатывают немного (возможно, что и 20 тысяч рублей даже), однако квалифицированные рабочие специальности получают совсем иные деньги. Посмотрите вакансии монтажников окон или монтажников, работающих вахтовым методом. Мой опыт общения с водителями-грузчиками, таксистами и строителями говорит о том же: московская медианная зарплата в 50 тысяч рублей для них скорее заработок в неудачный месяц, а таксист, вышедший в наиболее высокооплачиваемую категорию на Яндекс.такси, может зарабатывать и больше ста тысяч в месяц.

Безусловно, сейчас речь идёт о прекарном, то есть уязвимом труде на договорной работе (договор могут в любой момент не продлить) с пребыванием вне дома. Зачастую – вдали от семьи на протяжении нескольких недель. Но тезис авторки обсуждаемого текста был ведь не в том, что житель условного Благозаветовска вынужден работать в худших условиях по сравнению с московскими программистами или адвокатами! Тезис был в том, что “дорога и жильё не окупаются” – а это неправда. //кстати, про прекарный труд и классовый вопрос у меня был отдельный текст – по мотивам восприятия курьерской работы.

Не окупалась бы дорога и жильё – люди бы не ехали и тем более не посылали домой денег. А они посылают – частными лицами за год только в Узбекистан послано почти два миллиарда, и не рублей, а долларов. На тему того, как устроена финансовая жизнь мигрантов, есть целые исследования – см. например статью Веры Пешковой в “Мониторинге общественного мнения”. Её статья сделана на основе собранного в 2014 году материала, поэтому ситуация с тех пор могла изменится – но не столь радикально, как описывает Анастасия Миронова. Число мигрантов из Таджикистана, например, сократилось (по официальным заявлениям главы Таджикистана) чуть ли не вдвое, однако это опять-таки расходится с утверждением о невозможности хотя бы окупить дорогу и проживание. И да, внутренняя миграция тоже продолжается – см. хотя бы официальный отчёт, выпущенный в 2018 году.

Критику текста Мироновой можно строить и экономически, и по многим другим направлениям. Но я считаю что написанного выше уже достаточно и предлагаю перейти к другому вопросу. К тому, почему авторка написала именно так.

“Биологически фундированный расизм”.

Текст интересен тем, что он показывает нам построение границ между “своими” и “чужими”. У “своих”:

  • “развитая” речь и нет “говора”; про это есть даже отдельный текст – “сегодня представить себе успешного человека с говором и замусоренной речью невозможно“. Содержательно, конечно, аргумент совершенно не валидный: потому что есть московский говор, ставший нормой по сугубо историческим причинам. И потому, что про чистоту речи после работы в команде Галины Тимченко* лично мне было немного смешно;
  • они едят “натуральные продукты”, хотя, как правило, и не выращивают их сами. Причём покупать еду в массовых сетях – вроде “Пятёрочки” просто неприлично. “Я даже фрукты там не могу чаще всего покупать – больно они плохи” – пишет авторка;
  • они готовят еду определённым образом (я про это раньше писала, кстати). Характерная фраза: “колбаса, если кто-то ее еще ест, из мяса, а не сои с крахмалом” (выделение АТ). Причём эти различия подаются как вызываемые бедностью – в другом тексте про это сказано, и к этому я ещё вернусь;
  • они следят за здоровьем. Точнее за той его составляющей, которая заметна внешне: “Зубы! Москвичи и петербуржцы уже почти не отличаются зубами от европейцев: профилактика, лечение, брекеты – все доступно. В провинции ровные зубы и брекеты – редкость. В Тюмени не видела за два дня ни одного человека с брекетами, хотя продают ортодонтическую зубную пасту“.

Про здоровье интересен и такой пункт, которым выделяют “чужих”:

  • Много детей с легким ДЦП, с отставаниями в развитии, вызванными несвоевременной диагностикой и лечения родовых травм, родовой гипоксии“.

Тут в кучу свалены все неврологические диагнозы скопом, причём из множества причин (а тот же детский церебральный паралич это не только травмы при родах) выбрана та, что удобно приписывается “неразвитости здравоохранения”. Хотя как раз число осложнений в родах по России с 2006 по 2015 год не росло, а снижалось: экономическая стагнация всё-таки накладывалась на прогресс в медицине. Нет, можно, конечно, сказать что официальная статистика некорректна, но чему тогда верить? И как, кстати, авторка определяла “отставание в развитии” ребёнка? В сочетании с пунктом про “правильную речь” напрашивается догадка: “отставание в развитии” прописывалось всем не освоившим “правильный” русский язык.

Картинка для разбавления стены текста. Взята с телеграм-канала “Саша 500 рублей”.

Мне понравился комментарий к этому тексту Елены Гаповой – “Я никогда прежде не видела взаправду – чтоб не в учебнике, а в жизни – такого реального, совершенного, биологически фундированного расизма. Бедные другое едят и по-другому пахнут, у них другая кожа и другие тела“; моё возражение вызывает разве что слово “расизм” – я бы сказала “классизм”. Потому что деление по классам, а не по расе. Хотя, конечно, использующее уже именно расисткую риторику, выделяющую бедных чуть ли не в отдельную расу.

Деление на город и деревню, впрочем, авторка пытается отрицать – дескать, сама-то она именно из деревни. И этот занятный момент нуждается в отдельном анализе.

*) Главная редакторка старой Ленты.ру. В редакции говорили матом постоянно, а двое сотрудников – Игорь Белкин и Андрей Коняев – стояли у истоков Лентача; ещё было много народу с анонимных имиджборд. Тимченко основала “Медузу”, Коняев – N+1. Эти люди с интересом послушают начинающую писательницу на предмет того, как им добиться профессионального успеха. А Артемий Лебедев и Линор Горалик составят им компанию.

Деревня реальная, воображаемая и идеальная

Я думаю, что перед нами – когда мы читаем о жизни Анастасии Мироновой – особая деревня. Не та, которая с алкоголиками (см. иной текст авторки) и умственно отсталыми, а некий идиллический образ. Ведущий своё происхождение откуда-то из времён Льва Толстого, эпохи романтизации “простого человека”. Это конструкт времён националистических движений: в одном ряду с румяными красавицами, богатырями, золотистыми снопами и избами на гормонах.

Изба на гормонах, в отличие от просто избы, просторна, светла, тепла и её вариации до сих пор продают горожанам как традиционное жильё. Тут я покажу картинку из моего небольшого (и пока не представленного публике) исследования современных частных домов:

Источник: архитектурно-строительная мастерская “Русский дом”. Кликабельно, рекомендую посмотреть, этот дом описан как “по мотивам Васнецова“.

Такие дома описывают в следующих выражениях: “в наши дни они постепенно становятся непременными участниками общей архитектурной композиции пригородных поселков престижного класса. Для некоторых наших состоятельных соотечественников купить или построить собственный дом из натурального бруса или бревна с выступающей кладкой и замысловатой резьбой на окнах и стропилах – это, своего рода, давняя детская мечта. Есть и такие, кто считает, что настоящая изба в русском стиле – это идеальное жилье с повышенными показателями энергоотдачи (sic! – АТ) и максимальной экологичностью“.

С инженерной и утилитарной точки зрения это не изба, а фантазия по мотивам сказки. Вот для сравнения настоящий традиционный дом из музея деревянного зодчества под Архангельском: зимой вся семья жила в помещении номер 5. И никаких, конечно, окон в полстены или балконов – для технологического уровня сел XIX столетия такие решения просто немыслимы, брёвна-то и без подобных дыр тепло держат так себе.

Кликабельно для просмотра в увеличенном виде. Снимок: АТ.

Идея о идеальной деревне как раз обычно идёт в комплекте с натуральными продуктами и благополучной семьёй с ухоженными умными деточками на фоне своего дома. А вопрос о том, почему же тогда бедняки (живущие вроде бы в той же самой деревне) оказываются “с плохой кожей” не поднимается. Равно как и вопрос о том, почему же фрукты в “Пятерочке” хуже фруктов из “Азбуки вкуса” при том, что их всё равно везут из одного источника – бананы, например, в России почти все эквадорские. Ещё в идеальной деревне нет хлама во дворах, который авторка опять-таки – уже в другом тексте – снова называет особенностью России; там “аккуратные домики, у всех подстрижена трава“.

То, что в большинстве американских коттеджей – см. исследование антропологов из университета Калифорнии, опубликованное в 2017 и пересказанное рядом источников (например) – полно хлама, снова в эту идиллию не вписывается. Но делить людей на аккуратных, ухоженных, умных и бедных, больных и с отставаниями в развитии уж очень хочется, да.

Подводя итоги, я бы сказала что текст Мироновой, конечно, во многом провокационный. В другом месте – и это не пост десятилетней давности, а совсем недавний – она пишет  “Бедность в России сегодня можно распознать в людях только по состоянию волос, кожи и зубов – все остальное стоит копейки и призвано бедность скрыть“; говор, как и запах “дешевой еды” тоже куда-то делись. Но даже с поправкой на намереное привлечение внимения перед нами очень яркая иллюстрация того, как выстраивается образ бедности.

Бедность глазами социолога. Для сравнения.

Совсем иное дело – рассказ социолога Дмитрия Рогозина о своей полевой работе. Он тоже выделяет отличительные особенности бедных людей:

Нельзя мерить бедность только деньгами. У нас встречаются люди, чей оборот денежных средств достаточно высок. Например, те же наркозависимые. Но богатыми их сложно назвать. Бедность — это прежде всего отсутствие перспектив. И это не позиция нигилиста, который сознательно намерен жить одним днем, потому что ему так нравится. В этом случае отказ от будущего сопровождается унынием. То есть я не планирую, потому что — а какой в этом толк, все равно ничего не изменится, от меня ничего не зависит. Пойду лучше и куплю бутылку, боярышник или еще какую-нибудь чекушку… // Дмитрий Рогозин, беседовала Наталья Гранина, Лента.ру

При этом важно подчеркнуть одну вещь. Любое такое исследование, пусть и основанное на кропотливой полевой работе, не только констатирует, но и конструирует факты, особенно когда его доносят до широкой аудитории. И тут интересно, что бедность конструируется у социолога совсем иначе.

Рогозин признаёт, что для некоторых людей социальные лифты останавливаются, потому что они – бедные – сами ничего не делают. При этом, цитирую, “мне не нравится, когда лень и бедность в один ряд ставят. Это плохое объяснение, которое определяет бедняков как недолюдей, что ли. Основная беда не в лени, а в том, что нет перспектив“. И далее исследователь рассуждает о порочности существующей социальной политики, выдвигает ряд конкретных замечаний.

Рогозин признаёт, что бедных видно по одежде и походке, но считает более важным ценности и жизненные установки людей. Он не утверждает, что бедные от богатых не отличаются ничем, кроме баланса на счете и стоимости имущества – но уточняет, где именно пролегает граница и что делает бедных – бедными. Подробнее писать про исследование группы Рогозина я сейчас не буду специально: важно лишь то, что социологов интересует не говор, не внешность как таковая, не состояние зубов, а нечто иное.

Близость к народу, как способ показать свою инаковость и свою власть.

Выше я упоминула другой текст Анастасии Мироновой, где она пишет про кулинарные рецепты. Цитата:

Задача множества граждан России – получить как можно более калорийную пищу за как можно меньшие время и деньги. Люди зарабатывают мало, а работают много. Много устают. Они не готовят супы из тыквы калорийностью в 30 ккал/100 гр, и то если раскошелишься купить немного сливок. Тыкву чистить долго. Резать, варить. У людей нет на это сил.

Содержательно это снова не выдерживает критики. Ни по энергозатратам (современные горожане тратят энергии далеко не как рабочие производств начала прошлого века и не как крестьяне), ни по затратам времени на готовку. Каша из тыквы на два ужина делается за полчаса. И, что важно, поколение моих бабушек регулярно готовило куда более сложные блюда вроде домашней лапши, пельменей или пресловутого борща: при заметно меньшей вовлечённости мужчин в домашний труд, при меньшей доступности качественных продуктов и сравнительно бедном оснащении кухонь. Там, где я смахиваю отходы в измельчитель – там моей бабушке приходилось сгребать помои в ведро и отдельно выносить его из дома, а ещё дома был адский бак для кипячения белья; добавьте к этому отсутствие подгузников с прокладками и очереди в продуктовых магазинах.

Массовый переход на простую в приготовлении еду – от замороженных обедов с доставкой на дом до фастфуда и пельменей – связан не с тем, что “нет сил”. Причины глубже и интереснее. Интенсивное материнство, например, сыграло тут не последнюю роль, поскольку понятие “сидеть с ребёнком” сдвинулось с “я готовлю еду, а он рядом играет” к “мы ходим на три развивающих кружка и готовимся к школе”. А квалифицированный труд сегодня зачастую предполагает режим не с 8 до 17, а плавающий график с частыми задержками до 20-22 часов на рабочем месте: и тут, конечно, действительно не до варки борща. Но не потому, что “нужно как можно больше калорий”, конечно.

Текст фактологически неверен. Зато он подводит материальную базу под классовые различия, причём делает это так, что авторку сложно упрекнуть в классизме. Более того, деление на “своих” и “иных” устроено очень хитро: принадлежность к “своим” ещё и предполагает некое знакомство с бытом “иных”. Характерная цитата:

не знать, как сегодня живут бедные, не стыдно – стыдно отрицать, что вы, благополучные жители Москвы и Петербурга, так далеко от них отплыли, что уже не знаете их жизни. Стыдно!

И одновременно разница оказывается столь разительной, что она закреплена в теле. Тело “иных” ест другую пищу, иначе лечится и иначе поддерживается. С одной стороны “своим” надлежит ужасаться – ну, потому что см. выше про идеальную деревню и Толстого – а с другой стороны, ну “свои”-то всё же не из этих… с плохими зубами, кожей, без брекетов и с ножками буквой Х в комплекте с лёгким ДЦП. Знать быт “иных”, конечно, “своим” положено, однако надо обязательно оговорится и подчеркнуть, что мы-то живём совсем иначе. Снова цитата: “увидела отсылку к ВК-сообществу “Выжить на сотку” (…) суп на семью из куриных спинок и сырков для супа (жуть, есть и такие)“.

Жалость к бедным выступает в данном случае скорее как маркер власти. Когда человек в дискуссии (не к посту с жалобой, а именно в споре) пишет “мне вас жаль” – это приём, призванный показать своё превосходство. Жалеть может априорно более благополучная сторона – и тут “знакомство с жизнью народа” оказывается способом демонстрации своего превосходства. Дескать, мы-то знаем, как они живут – и, конечно, их жизнь это невероятная жуть. Не то, что у нас!

Блеск и нищета.

Завершить текст я хочу анализом вот этой цитаты:

Очень многие люди, лепящие семье ужин из лаваша, сырков и баночной кукурузы, имеют доходы больше, чем у нашей семьи. Но у них флагмановские смартфоны, чешские крысарики в кредит, поездки на Гоа в рассрочку и двухлетний Хендай в автокредите… На еду остаются только [куриные – АТ] спинки.

Наша семья, как бы сказали в народе, “питается” хорошо: у нас всегда есть хорошие растительные масла, пара сортов отличного привозного кофе, мы покупаем много разных бобовых, цельнозерновые макароны, диковинные крупы, индейку, свежую рыбу, деревенские, из нашей деревни, творог, молоко, сметану и кефир из “Приозерского” комбината, хлеб мы печем из дорогой натуральной муки. У нас замороженные шпинат, стручковая фасоль, брокколи, ягоды – они требуют времени на выращивание. Но мы это можем себе позволить только потому, что у нас нет кредитов, новых смартфонов… И машина у нас за 100 тысяч. Сломалась, кстати…

ОК, мука действительно часто продаётся не самая качественная, но назвать “дорогой” муку из верха рейтинга Росконтроля я не могу. Она стоит около 80-85 рублей за два килограмма; мука из чёрного списка той же организации – 60 рублей за ту же массу. Брокколи – 200-300 рублей за килограмм в свежем виде, стручковая фасоль – 85-90 за 450-граммовую пачку в замороженном. Это дорого? Для человека с, цитирую, “традиционным образованием” и чья “правильная речь” должна была бы обеспечить вхождение если не в высший, то в средний класс? Для профессионалки, работающей с текстами? Бляпиздец в натуре! Я со своей манерой выражаться, с 1995 года росшая с компом за игрушками и помнящая ночной двач – в худшие свои дни не считала такую еду дорогой!

Бедными быть в российской культуре стыдно. Бедность не просто состояние кошелька, а порок, граничащий с уродством – впрочем, иметь “не такое” тело тоже стыдно, неправильный прикус или не такая форма ног приравниваются едва ли не к проказе и чуме разом. И, что важно, все эти представления о бедности идут даже не от нуворишей. А от “интеллигенции”, которая – если судить по каким-то объективным показателям – в последние десятилетия ни разу не средний класс, а ровно та беднота. Беднота, которая ужасно не хочет быть беднотой. Это как дворяне XIX столетия, про которых я недавно читала в отличной книге “На заре жизни” Елизаветы Водовозовой: денег у многих уже не было, всё имение состояло из покосившегося и разваливающегося дома немногим больше крестьянской избы, но гонору хватало на десятерых.

И если одни покупают в кредит новенький телефон и дорогую машину, то другие пытаются “богато” питаться и демонстрировать своё “традиционное” образование. Получается в итоге так себе. Где нелепо и печально, а где просто торчит откровенный расизм, невзирая на все слова про сострадание к народу. Кстати, напоследок замечу – выделение “народа”, на мой взгляд, вообще первейший признак классизма, поскольку “народ” всегда маркирует кого-то другого, “я сопереживаю народу” зачастую означает по сути “я не отношу себя к остальным людям и ставлю себя выше их”.

Tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *