Яйцеклетка как предмет продажи или дискурс вокруг одного лота

Часть первая: деньги, личные решения и тело

Фонд “Эволюция”, который зарабатывает, в частности, продажей всяких лотов вроде “книга с подписью ученого” или “обед с теми-то и теми-то”, выставил недавно на продажу яйцеклетку Аси Казанцевой. И это спровоцировало целую волну обсуждений.

Один из аргументов, который я сегодня встретила (в закрытом источнике, поэтому без ссылки) против акции Казанцевой и “Эволюции” заключался в том, что такая продажа – добровольная и женщиной, имеющей все возможности не продавать свой яйцеклетки ради заработка – создает у людей неверное впечатление о практике коммерческого донорства яйцеклеток в принципе. Глядя на авторку нескольких книг, лекторку и популяризаторку науки можно подумать, что донорство это легко, доходно и необременительно – поэтому получается, что действия Аси Казанцевой способствуют развитию торговли яйцеклетками в принципе, а отсюда вытекает и развитие торговли яйцеклетками в каком-нибудь неприглядном виде. Например, с обманом донорок или с несоблюдением тех ограничений, которые позволяют минимизировать донорские риски.

Радикальный аргумент – в контексте другой смежной темы, суррогатного материнства – приводила в беседе с “Дискурсом” феминистка и модераторка паблика Body Positive Анна Сволочова:

Право мужчины заняться сексом или право семейной пары завести ребёнка почему-то стоит выше, чем банальное право женщины на неприкосновенность своего тела; это и становится главной причиной отчуждения тел у женщин.

В обоих случаях женское тело рассматривается как инструмент для удовлетворения желаний, которое женщина якобы «добровольно» продаёт, что исключает вариант эксплуатации.

Конечно, если бы отсутствие секса или потомства негативно сказывалось на здоровье людей и напрямую угрожало их жизням, то удовлетворение этих потребностей за счет использования женских тел рассматривалось как врачебная помощь, — например, как донорство крови. Но никакой серьезной угрозы это не несёт, так что это не более чем прихоть обеспеченных людей из высших социальных слоёв, которые используют для этих целей женщин, остро нуждающихся в деньгах и находящихся в кризисной ситуации. Это неприемлемо даже с морально-этической точки зрения.

Очевидно, что это можно распространить и на донорство яйцеклеток. Однако вот и иное мнение, которое близко к моему собственному:

Кликабельно на дискуссию

Важен и комментарий самой Аси по этому поводу (первый абзац можно пропустить):

Кликабельно. См. также отдельный её пост.

То есть яйцеклетки уже собирались заморозить по независящим от этого фонда причинам. Другое дело, что очень странно выглядит сообщение о продаже “одного лота из 20” – Ася Казанцева и фонд “Эволюция” просто не могут не понимать, что поштучно яйцеклетки не продаются в принципе, это специфика экстракорпорального оплодотворения. А двадцать порций получить с приемлемым риском для здоровья – крайне затруднительно.

Проблема с донорством яйцеклеток имеет несколько уровней. Первый – это то, что женщины идут на риск потому, что им нужны деньги, которые они не могут получить иначе – в том числе из-за ограничений в зарплатах, трудоустройстве и образовании (вспомните пресловутый список запрещенных профессий, стеклянный потолок и дискриминацию по зарплате, явную или неявную). Но есть второй уровень, который открывается нам при рассмотрении критического контраргумента “а что, остальные способы заработка не предполагают рисков для здоровья или определенного насилия?”.

Действительно, тот же самый список запрещенных профессий включает множество вредных занятий, которые далеко не всегда столь уж хорошо оплачиваются. Да, труд машинистов в московском метрополитене* предполагает зарплату заметно выше медианной по городу, а вредности там явно не сильно больше, чем в случае с трудом женщины, продающей билеты на той же станции метро – но в том же списке есть далеко не самые высокооплачиваемые работы по очистке и ремонту канализации. А если мы ратуем за то, чтобы женщина могла идти чистить канализацию, то почему мы должны ограничивать продажу яйцеклеток? Потому что это про тело и чужие потребности? ОК, но почему мы в принципе считаем, что можем проводить границы для чужих тел и потребностей?

*) в России планируется допустить туда женщин с 2020 года.

Аргумент Анны Сволочовой против суррогатного материнства (и, смею обобщить, продажи яйцеклеток) “используют для этих целей женщин, остро нуждающихся в деньгах и находящихся в кризисной ситуации” уязвим для критики. В случае с заказчиками суррогатная мать может отказаться, а радикальный подход предполагает, что женщины в кризисной ситуации в принципе не должны принимать решений, поскольку мы-то знаем, как им лучше. Слово “может”, конечно, имеет свои ограничения и в нём нет возможной перспективы экономического давления, однако запрет на продажу накладывает уже безусловные юридические ограничения – реализовывать которые будет призван весь государственный аппарат.

В пределе эта логика могла бы даже оправдать принудительную стерилизацию женщин с маленьким достатком и из семей, где есть насилие со стороны партнера: “мы спасаем так бедных женщин от репродуктивного насилия со стороны мужей-тиранов”. А если последовательно** придерживаться принципа “моё тело – моё дело”, то легальные аборты должны идти в паре с легальной продажей чего угодно, от яйцеклеток до почек: наказывать можно только за несоблюдение договоров, выставление заведомо невыполнимых условий, картельные сговоры и недобросовестную рекламу.

**) Не факт, конечно, что регулирование репродуктивных технологий, да и чего угодно, прямо обязано быть последовательным – это не всегда возможно – но тут я стою на той позиции, что число противоречий и недосказанностей в любой системе правил лучше всё же минимизировать.

Продажа яйцеклетки и суррогатное материнство это практики, которые можно рассматривать как взлом патриархата: женщина отказывается иметь мужа, секс с ним и пятерых детей, которых надлежит выносить-родить-выкормить-вырастить просто потому, что таков священный материнский долг. Женщина использует свой репродуктивный потенциал и труд не так, как считает нужным муж и отец, а так, как считает нужным сама. Цитирую “Православие и мир”, которое в свою очередь ссылается на известного своими консервативными (вот тут я про него писала, кстати) взглядами протоирея Дмитрия Смирнова:

Суррогатное материнство сродни проституции. Потому что женщина свое тело использует для того, чтобы кому-то родить дитя, ну, для его удовольствия. Удовольствия быть отцом, матерью. Поэтому, естественно Церковь не может быть за проституцию. Она всегда, испокон веков была против.

Суррогатное материнство также как и просто проституция человека – и мужчину, и женщину – унижает. Дело в том, что Бог создал человека не как орудие удовольствия других людей. В этом случае они ставятся в неравное положение – получается, что один платит другому не за его труд, не за его талант, а за эксплуатацию того, что ему дано от Бога – его собственное тело. Человек используется как некая ферма для выращивания людей. Это, конечно, совершенно Богопротивная вещь.

Это не означает, что донорство яйцеклеток или суррогатное материнство сразу становятся феминисткой практикой, конечно. “Взлом патриархата” означает не лучшую ситуацию для всех женщин, а отказ рассматривать мужчину как безусловного авторитета и господина. Моя идея лишь в том, что всё несколько сложнее, чем может показаться с одной идеологической позиции.

Часть вторая: тело и стыд

Мне кажется, что ещё одним важным фактором тут является телесность и сексуальность. Подразумевается, что зарабатывать деньги телом можно лишь определенными способами. Использовать руки, чтобы вытянуть трос из канализационной трубы – это грязный, но правомерный в глазах многих людей способ заработка. И дело не только в том, что без труда работников Горводоканала мы все погрязнем в нечистотах: футболисты, которые в общем-то не делают столь жизненно необходимой работы, зарабатывают куда больше и пользуются гораздо большей известностью и уважением, “мы гордимся национальной сборной” звучит поубедительнее, чем “молодцы ребята, прочистили засор на Луначарского, вся область за вас болела и ТВ вело прямую трансляцию из люка!”.

Вопрос о приемлемости того или иного занятия – тут я включу режим Капитана Очевидность – определяется не столько прагматическими, сколько культурными соображениями. Яйцеклетки продавать не просто невыгодно/рискованно, а стыдно. Вот характерный комментарий от физика (профессор и специалист по теоретической физике):

Кликабельно.

Замечу, что сама эксцентричная выходка даже не описывается, однако подразумевается, что все и так всё понимают – это очень показательное умолчание в одном ряду со сравнением с голой жопой. Логика, по которой действия фонда “Эволюция” оказываются неэтичны, здесь вроде бы совершенно иная, нежели логика ряда феминисток: плохо не то, что женщину заставляют продавать яйцеклетку, а то, что в публичное поле вывели нечто постыдное, связанное с женской физиологией. Тут я вспоминаю цитату из исследования фонда Генриха Белля на Северном Кавказе – пересказ представленных социологом Ириной Костериной результатов тогда сделала журналистка Элиана Монахова из “Таких дел”:

Если мужчина хочет сказать, что у него беременная жена, он не будет говорить напрямую, ведь именно «оно» привело к беременности. Поэтому скажет не «жена беременна», а «жена ожидает ребенка».

Яйцеклетка это стыдно, поскольку как-то связано с сексом. И вот тут возникает следующий вопрос – а насколько условно-консервативное “это стыдно” вкупе с “это против божественного порядка” отделено от условно-феминисткого “это опасно”? Очевидно, что такой вопрос можно и нужно распространить на другие сферы: включая, например, тот феномен, который называют секс-работой, то есть любым обменом финансового ресурса на сексуальное удовлетворение. Выше я уже показывала, как такую параллель выстраивает священник – но я зайду с другой стороны.

Радикально-феминисткая критика зачастую говорит, что самого понятия “секс-работа” быть не может, см. пример в сообществе FemUnity (или сразу оригинал, текст Саманты Берг). Риски, которыми подвергаются вовлеченные в проституцию в её “традиционном” (проникающий секс) женщины, хорошо известны: это нападения, риски заражения инфекционными болезнями, и, наконец, очень высокий уровень стресса. В целом ряде случаев речь идёт о неприкрытой работорговле в самом мерзком её виде; однако есть и серая зона, в которой всё далеко не столь очевидно.

Это, например, массажные салоны, где могут мастурбировать клиентам. Стриптиз. Коммерческий BDSM. Последний, кстати, может предполагать сценарий вида “помыл пол Госпоже в костюме горничной, получил напоследок плеткой по заднице, выслушал о том, какое же ты больное ничтожество – и заплатил за это двести евро”. В последнем случае аргументация с позиции “вредно для женщины” становится совсем зыбкой, а вот аргументация с консервативно-патриархатной позиции “это стыдно и непотребно” – напротив, наиболее убедительной.

Да, подобная активность – я сейчас про “мытьё полов Госпоже” – сравнительно редка, однако мы можем обратится к другому, к масштабнейшей (тут я рекомендую “Миф о красоте” Наоми Вульф) эксплуатации женской внешности. По сути это тоже про сексуальность, даже если и не предполагается физического контакта с секретаршей, официанткой или конторской служащей. Везде всё равно женщина рассматривается как потенциальный объект сексуального желания и её доход привязывается к такой интерпретации: риски, конечно, на порядки ниже, чем при уличной проституции, но от самой идеи обмена сексуальности на финансовый ресурс мы никуда не уходим. С этой точки зрения, кстати, продажа яйцеклеток оказывается дальше от сексуальной объективации и ближе к вредной работе вроде рабочих канализационной службы или газодымозащитников (пожарные, которые непосредственно лезут в горящие задымленные помещения).

Я рискну сказать, что неприятие хоть продажи яйцеклетки, хоть обмена секса на деньги – это не только про заботу о женщине. Это и про то, что хорошим женщинам позволено. Да, аргументы феминисток и аргументы патриархалов будут разные, однако они сойдутся в том, что неправа, конечно, Ася: она либо выпячивает стыдное, либо подает дурной пример и не рефлексирует свои привилегии. И лично у меня тогда вопрос – а что принципиально меняется от замены патриархатной модели на ту, которая будет направлять женщин ровно в ту же сторону под лозунгами заботы о них самих и о неких угнетенных группах, которые при этом чаще озвучивают вполне себе привилегированные теоретикессы? Чем так отличается представление консерваторов о женщине-как-объекте (лишенной субъектности, посмотрите на мой старый разбор консервативной риторики о #янебоюсьсказать) от позиции активисток, которые считают необходимым ограничить недостаточно сознательных женщин?

Да, дискурс “стыдно так привлекать внимание, еще бы жопу показали” меняется на дискурс “вы тут пользуетесь привилегиями и внимание привлекаете, а женщины страдают” (обращено к другим женщинам). Но формально это осуждает то же самое: попытку продать свои репродуктивные клетки. А если действие-то одно и то же, то почему такие разные идеологические основания равно приводят к осуждению?

Часть третья: стыд, страх и иерархия

Идеи рисков и непотребности переплетаются уже довольно давно. Вот цитата из популярного (для N+1) текста “Бойся женщину” Александры Архиповой и Анны Кирзюк, участниц исследовательской группы «Мониторинг актуального фольклора» РАНХИГС:

Городские легенды гласят, что самые страшные преступления против женщин совершаются вне дома: маньяк выманивает жертву на улицу, прячется в машине, пока женщина едет за покупками, нападает на нее в большом магазине или многолюдном отеле и, наконец, воздействует на нее через социальные сети и онлайн-магазины. Это резко противоречит реальным данным криминальной статистики: на самом деле больше всего женщины страдают от разных видов домашнего насилия.

Не случайно «места преступлений» из городских легенд — те самые публичные пространства, где прежде появляться в одиночестве женщинам не разрешалось. Свое право на это они отвоевали в борьбе, длившейся на протяжении всего ХХ века. Но параллельно с этим фольклор порождал истории на тему «женщина в опасности», стремившиеся к прямо противоположной цели — предостеречь женщину от посещения публичных мест. Так возникает новое категориальное деление на «правильное» и «неправильное» пространство для женщин. Если в традиционной культуре (например, у кочевников Центральной Азии или скотоводов Ближнего Востока) женщина не могла зайти на мужскую территорию, то в современной культуре опасной становится нейтральная территория — та, где женщина может оказаться одна.

Там далее есть ещё интересное – про то, что некоторые вполне феминисткие группы распространяют такие или схожие городские легенды. Исследовательницы описывают французские истории шестидесятых годов прошлого века:

Так, Легран-Фалько утверждала, что за один только 1954 год во Франции загадочным образом пропали 15 тысяч женщин. А ее соратники по борьбе с проституцией из «Французского союза против торговли женщинами» в 1957 году заявили, что за последние десять лет сотни тысяч француженок были похищены для продажи и что «в современном большом французском городе девушка находится не в большей безопасности, чем юная негритянка в экваториальной Африке XVI века, в эпоху пиратов и работорговцев» (обратите внимание на расовый и географический момент! – АТ).

В патриархатном обществе сформировалось несколько мифов о том, что люди, ведующие себя неправильным образом, оказываются наказаны некой сверхсилой. Это  распространённый сюжет “мертвой лесбиянки” (персонажки-лесбиянки чаще умирают, равно как персонажи-геи), вера в то, что гормональная терапия у трансгендерных людей якобы вызывает рак, убежденность в том, что тот же рак грозит использующим оральные контрацептивы и пресловутый акцент на угрозе изнасилования со стороны незнакомцев в переулке. Последнее проникло даже в школьные учебники, хотя мы давно знаем – насилуют, как правило, знакомые. Всё это вполне очевидные способы контроля, но интересно то, что схожие страшные истории проникают уже в феминисткую среду, преобразуются там определенным образом и при этом сохраняют ряд интересных особенностей: например, следование экономической, этнической и географической иерархиям.

В цитате выше “современный большой французский город” противопоставляется “экваториальной Африке XVI века”. В русских текстах я встречала образ мрачных кавказцев, которые караулят женщин в подворотнях, а женщины из неблагополучных семей и бедных стран оказываются объектом заботы более образованных и обеспеченных активисток с приличным образованием. При этом реальные границы не столь жесткие – те, кого ставят на место объекта защиты, живут в тех же городах, могут зарабатывать даже больше и иметь меньше проблем со здоровьем, чем многие активистки. Да, можно писать про то, что 72 тысячи рублей (гонорар, предлагаемый одной из московских клиник) мало за донорство яйцеклеток, что миллиона рублей мало за суррогатное материнство – но медианная зарплата по Москве же составляет около полусотни тысяч в месяц, а в активисткой среде многие перебиваются и куда меньшими суммами. Доходы студенток, временно не занятых в постоянном оплачиваемом труде матерей и людей с хроническими заболеваниями меньше, а их жизненное положение в целом едва ли более устойчиво, чем ситуация тех потенциальных донорок, в нездовором влиянии на которых обвиняют Асю Казанцеву.

Я вспоминаю на этом месте историю с обсуждением социальной рекламы, сделанной службой доставки еды Delivery Club: многие, стоявшие на социалистических позициях, говорили о малом доходе занятых этой работой курьеров – но имеющиеся данные о доходах курьеров были таковы, что средней руки редактор, конторский работник или продавец зарабатывали столько же или даже меньше. И проблема, как мне кажется, была не в том, что доставщики еды как-то особенно нехорошо эксплуатируются – а в том, что возникла  возможность встать в позицию социально отвествтенного защитника бедных. То есть проявить власть, используя стремительно отмирающую идею о превосходстве человека умственного труда над теми, кто занят низкоквалифицированной работой руками-ногами.

Выводы

Я не хочу сказать, что вообще вся феминисткая критика репродуктивных технологий и их коммерциализации является лишь следствием самоутверждения. Или что коммерческая продажа яйцеклеток/суррогатное материнство/и тем более вся секс-работа, от стриптиза до проституции – это абсолютно здоровое и полезное явление. Нет.

Речь о том, что многие вроде как отжившие своё после разворота к феминизму феномены в наших головах продолжают жить дальше. Можно по-прежнему столкнуться с тем, что знакомство с определенным знанием прибавляет значимости – и это не только те бесспорные случаи, когда знание действительно сила, но и “Катя читала матчасть и идейно грамотная, а Маша не читала и её слушать не надо”. Можно столкнуться с тем, что на место объектов защиты будут ставить тех, кто сами этого не желают, с запретами “ради вашего же блага”. С тем, что есть прогрессивная общественность с Патриарших, а есть бедные кассирки из “Пятерочки” – и почему-то даже в левой тусовке внезапно оказывается больше сыновей из профессорских семей, а не дочерей швей-мотористок.

Границы своего тела, перечень (не)допустимых практик, вопрос субъектности и перечень позволенного и подконтрольного личности, а не окружающим – не просто определяются социально, а постоянно подвергаются давлению со всех сторон. Мне кажется важным понимать, как это происходит и что в некоторых случаях эта борьба продолжается даже после смены идеологической базы. Мы можем формально отойти от патриархата, но продолжить стыдить женщин за съемку в порно, можем заявить об отказе от капиталистической системы ценностей – и продолжить выделять тех же “неудачников” в группу людей, чья субъектность ограничена под предлогом защиты.

Tagged , , , . Bookmark the permalink.

2 Responses to Яйцеклетка как предмет продажи или дискурс вокруг одного лота

  1. Nikita says:

    Если упростить, то разница, ИМХО, в том, что условные “патриархалы” напирают на более деонтологические основания для запрета тех или иных практик. То есть, девушка не должна делать то, то и это, потому что это противоречит должному как таковому, независимо от сопутствующих условий. То есть донорство яйцеклетки/суррогатное материнство/проституция запрещены сами по себе, а не потому что они вредят кому-либо.

    Тогда как позиция феминисток сугубо утилитарна. В самом донорстве ничего плохого нет, но легализация данной практики приведет к тому, что к ней станут принуждать “незащищенные слои населения”. Если мы на мгновение представим, что данных слоев не существует, то обсуждаемые практики перестанут быть не этичными.

  2. Паша says:

    Кстати, тут забавный случай был. Главная цитата:

    “Мужчина должен извиниться, даже если он не прав, потому что он мужчина”

    Давайте срочно поднимем хайп! Ну вот же оно. Ну вот оно! Это оно ведь!! Быстрее! Горим! Сама статья:

    “Омичку обвинили в экстремизме, когда она пожаловалась на травлю сына”

    Конфликт начался в декабре 2018-го, когда во время урока технологии школьников отправили чистить снег. Сын Натальи, 14-летний Евгений (имя изменено), почувствовал себя плохо и пошел домой. “Сообщить о проблеме со здоровьем было некому. Дети находились на улице одни, без присмотра, учитель технологии остался в помещении школы с другой частью класса” — так Наталья описала ситуацию в соцсетях.

    После этого Женю публично отчитала классный руководитель. В процессе разбирательства педагогу показалось, что школьник записывает ее на диктофон. Она потребовала извинений, Женя пытался доказать, что не виноват. Конфликт нарастал как снежный ком. Классный руководитель заявила, что откажется от класса, где учится Женя, и не будет проводить там уроки, директор встала на сторону педагога.

    Наталья узнала о происходящем случайно: “Зашла в мессенджере в общую “болтушку” класса, а меня, оказывается, из нее исключили. Подумала — ошибка. Позвонила одной из родительниц — и… нет, не ошибка. Просто там обсуждают моего ребенка. Без меня. И вопрос стоит следующим образом: либо из класса уходит учительница, либо Женя. Назначено классное собрание”.
    Граф надеялась, что конфликт удастся урегулировать, однако ситуация только усугублялась. “В то, что происходило дальше, я до сих пор не могу поверить. Мне кажется это бредом, сюрреализмом, дурным сном. Вместо уроков Женю водят на беседы к директору и завучу, где настаивают на том, что он должен принести извинения. Директор гимназии заявляет, что учитель обратился к ней за помощью и она его будет защищать, а Женя лжет и она ему не верит. “Мужчина должен извиниться, даже если он не прав, потому что он мужчина”, — передает слова директора Наталья.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *