Запрет “пропаганды нетрадиционных отношений”: почему это провал с самого начала

Самарская активистка Евдокия Романова обвиняется в “пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних” за серию постов в соцсетях. Простое решение подобной проблемы – укажите везде, что вы 18+. Не факт, что обязательно сработает, но шансы на решение суда в вашу пользу повысит; так же стоит иметь в виду, что пока подобных дел было всего 15 с момента принятия закона в силу. Суд на момент подготовки данного поста был перенесён (а не состоялся, как написал ряд источников), поэтому история пока далеко не завершена.

Закон этот довольно дурной как в силу размытости – что такое вообще “нетрадиционный”? – формулировки:

1. Пропаганда нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних, выразившаяся в распространении информации, направленной на формирование у несовершеннолетних нетрадиционных сексуальных установок, привлекательности нетрадиционных сексуальных отношений, искаженного представления о социальной равноценности традиционных и нетрадиционных сексуальных отношений, либо навязывание информации о нетрадиционных сексуальных отношениях, вызывающей интерес к таким отношениям, если эти действия не содержат уголовно наказуемого деяния.

так и в силу того, что в современных медиа вроде тех же соцсетей он оказывается совершенно неработоспособным. Как, к примеру, быть с иностранными источниками? Мой сайт хостится в Нидерландах, а домен я зарегистрировала во Франции. Он записан на меня как физическое лицо в России, но при желании я могла бы найти подставное лицо где-нибудь за рубежом. А если говорить про российские ресурсы, то им никто не мешает ставить метку 18+ — формально в этом случае требование закона будет выполнено… если закрыть глаза на то, что проконтролировать соблюдение данного ограничения никак нельзя.

Да, PornHub в России требует указать аккаунт в ВК, где прописывается возраст и где можно зарегистрироваться только по номеру телефона (а sim-карты в России продавать в теории должны только по паспорту). Однако реально на руках у людей полно “левых” сим-карт (у меня только лежит несколько штук, вообще никак не привязанных к реальному имени), сим-карты могут быть не российскими (в ВК могут регистрироваться пользовательницы из, к примеру, Литвы), а школьник вполне может зарегистрировать аккаунт с телефона родителей. Это “ограничение” на практике оказывается сугубо формальным — в отличие от вполне работающего запрета на продажу алкоголя и табака несовершеннолетним в магазинах.

Как любит говорить один из российских политиков, “в прекрасной России будущего” такие законы будут отменены безотносительно наших взглядов на подростков, детей и гомосексуальность. Когда ради 15 человек за пару лет по административным статьям (с вероятность обвинительного приговора в 2/3 случаях) мы привлекаем федеральный парламент – это попросту напрасная трата административных ресурсов. Содержание парламентария обходится в полтора миллиона, так что только затраты на депутатов оказываются порядка 675М рублей в месяц и одно обсуждение законопроекта с тремя чтениями вряд ли будет дешевле десятка миллионов рублей просто за счёт потраченного времени. Выкинуть 10 миллионов рублей для сбора за год десятка штрафов на полмиллиона в сумме, да ещё и с последующим решением Европейского суда по правам человека с требованием выплатить 50К евро — очень сомнительная практика, особенно в свете отсутствия каких-либо внятных обоснований негативных эффектов пресловутой “пропаганды”.

Но на самом деле проблема не в частностях, а в игнорировании структурных изменений

Впрочем, материальные и юридические аспекты тут на самом деле вторичны, они лишь наиболее очевидны. Самая главная проблема с “запретом гей-пропаганды” лежит в плоскости структурных изменений.

Один из самых известных небоскрёбов мира, Эмпайр Стейт Билдинг, подсвечен в радужных цветах перед прайдом 2015 года. Фото: Anthony Quintano / Flickr

Суть проблемы очень проста: постиндустриальный мир движется в сторону совершенно иного устройства, по сравнению с ранними промышленными и уж тем более традиционными аграрными обществами. Рост роли отдельной личности, начавшийся ещё в эпоху Просвещения, увеличение сложности экономических отношений и материальной базы – всё это привело к тому, что мы стали признавать права меньшинств и вместе с тем перестали ориентироваться на отдельную сверхличность в качестве носителя морального эталона. Проще говоря, в нашем мире порядки устанавливает не государь император, в нашем мире порядки определяются коллективным договором с участием всех групп населения.

Это, кстати, говорят и те же консерваторы – я неоднократно ссылалась уже на очень показательную, хотя и идеологически далекую от меня работу Олега Матвейчева. Мир поменялся, и, повторюсь, это большие и структурные изменения, не какие-то частные отличия вроде того, что США использует имперскую систему мер, а в России христиане представлены преимущественно православной церковью в отличие от католиков в Польше или протестантов в Германии. Структурные изменения относятся к тем, которые просто невозможно обратить и с которыми сделать особо нечего. Чтобы показать это, я начну с “ячейки общества”, семьи.

Семья Голубковых из Павловского Посада. Дореволюционное фото работы Н. В. Бажанова. Замечу, что на этой иллюстрации показана не совсем рядовая семья – у моей прапрабабушки, жившей на рубеже XIX и XX веков, было уже не четверо, а десять детей, причём выжило из них всего шестеро. На фото скорее представители довольно малочисленного в ту эпоху среднего класса, судя по фуражке отец работал вовсе не на своём хозяйстве, а на государственной службе. Массовая занятость на госслужбе уже примета промышленной, а не аграрной, эпохи.

Вернуться к идеалу “традиционной семьи” в современной России, например, невозможно чисто экономически: если женщины будут сидеть дома с тремя детьми (идиллия консерваторов), то кто займёт их рабочие места? В Москве, одном из тех немногих регионов, где на одну зарплату (в среднем чуть менее тысячи евро в месяц) можно прожить в таком составе, мужчин не хватает даже на “мужские” же работы — когда я ездила в Беларусь, то регулярно моими попутчиками были занятые вахтенным методом монтажники, строители и охранники. Дворники из Средней Азии, водители маршруток – армяне, продавцы фруктов – азербайджанцы, ну а везший меня ночью с выборов домой таксист был дагестанцем: кем планируется заменить учительниц, врачей, продавщиц и всех остальных женщин, которые сейчас не соотвествуют традиционному образу? Боюсь, что даже мигрантов не хватит.

А ведь кроме вопроса занятости есть вопрос налогов. Допустим, завтра все женщины в России спохватились и решили срочно родить по ребёнку и засесть дома. Кто будет платить им пособия? Кто будет за них платить налоги, включая отчисления в Пенсионный фонд (это треть от фонда заработной платы, кстати) и 13% налога для физических лиц? А когда они родят – где мы возьмём дополнительных педиатров, воспитателей и учителей в школах? Где, наконец, возьмём новые детские поликлиники и школы? Чтобы не быть голословной: в той муниципальной школе, куда я записала дочку-первоклассницу, сейчас по 34 человека в классе, и это при том, что почти весь преподавательский состав представлен женщинами. Что будет, если даже половина из учительниц уйдёт с работы – представьте сами.

Как отцы семейств, работающие не программистами с окладом 100 тысяч рублей, а курьерами за 35 тысяч, будут “кормить семью”? Причём, повторюсь, я пока про благополучную Москву – в Дагестане медианная зарплата ровно в два раза меньше этой суммы. Возврат к “традиционной семье” также потребует отказа от современных взглядов на воспитание детей, причём в весьма неочевидном виде: например, идея об интенсивном материнстве, с постоянными развивающими занятиями, окажется очевидно нежизнеспособной. Когда детей трое, а вся домашняя работа лежит на жене, становится не до кружков, бассейна, секции по танцам и лепки из пластилина с младшим трёхлетиком. Даже поколение моих бабушек “интенсивное материнство” не практиковало – у папиной мамы, например, большую часть дня отнимало приготовление пищи, походы за продуктами, уборка, стирка, глажка и работа в огороде на даче. А отмеченная выше высокая детская смертность в России ещё столетней давности была не только из-за отсутствия прививок с антибиотиками, но также в силу небрежения детьми на фоне постоянной изматывающей работы: один из умерших в младенчестве братьев моей прабабушки просто перевернулся в колыбельке и задохнулся. Постоянно смотреть за ребёнком? В реальной традиционной многодетной семье этим просто некому было заниматься. Занятия вышиванием, французским и этикетом с бальными танцами – вовсе прерогатива богатых дворянских семей, благосостояние которых во многом держалось на эксплуатации труда сотен крестьян с крайне низким уровнем жизни.

Переход к городскому образу жизни ознаменовался резким падением рождаемости, сменой гендерных ролей и перекроем всего уклада жизни. Вот кривая рождаемости в Шотландии с середины XIX столетия:

Синяя линия абсолютное число рождений (шкала слева), малиновая – относительное, на 1000 человек (справа).

 

Как можно видеть, рождаемость упала в несколько раз, и резкие отклонения на фоне мировых войн оказались не столь уж существенны в долговременной перспективе. Это один из базовых пунктов демографии: во всех развитых странах происходит снижение рождаемости, потому что семьи становятся иными. А изменение семей, в свою очередь, продиктовано экономическими причинами – пусть индивидуально кто-то и может завести пятерых, но если все начнут рожать от трёх детей и выше, то наш мир такого просто не выдержит (см. выше). Здесь адепты “традиционных ценностей” как раз делают типичную ошибку: пример какого-нибудь отдельного семейства в условиях малодетного общества с социальными гарантиями и постиндустриальной экономикой подаётся как образец для всеобщего подражания без поправки на то, что в мире с исключительно многодетными семьями и матерями-домохозяйками платить пособия никто не будет, детские сады там работать не смогут, а школы и поликлиники окажутся переполнены. Хороший пример – немецкая семья Мартенсов, которая почти год назад решила сбежать в Россию “от секспросвета” и внезапно столкнулась с такими бытовыми неудобствами, от которых пришлось уехать обратно прямо посреди зимы. Или, скажем, скандальный “православный активист” Герман Стерлигов – умудряющийся в твиттере (sic!) рекламировать свой онлайн-магазин (!!) и при этом пропагандировать отказ от науки и электричества вкупе с пресловутым возвратом к традициям.

Что показательно – мой прапрадед, живший в настоящем аграрном мире – как раз не работал орудиями образца 1350 года, а купил механическую молотилку и патефон, хайтековый по тем временам гаджет, что-то вроде нынешнего айфона. За что и был признан потом кулаком после революции 1917 года.

На этом месте, вероятно, читательницы/ли предложат вернуться к ЛГБТ и закономерно спросят, как семья связана с однополыми браками или, скажем, с легализацией трансгендерных переходов. Эта связь устроена следующим образом: изменение в семье означают изменение гендерных ролей и, в конечном счёте, ведут к изменению генденой бинарности, то есть чёткого деления на “женское” и “мужское”. Вовлечение женщин в оплачиваемый труд и публичную активность автоматически вело к борьбе за избирательные права и равный труд, за право носить брюки и ездить на велосипеде, за право учиться в медицинских институтах и работать в университетах – мой любимый пример это гениальная Эмми Нётер. Одна из звёзд в математике первой половины XX века, поначалу не допускалась в университет в качестве преподавателя математики: это примерно как если бы Эйнштейну отказывали в месте профессора физики.

Когда женщины добились равных прав в публичной сфере и показали, что они могут делать всё то же самое, что мужчины, идея о некоем естественном разделении гендерных ролей естественным образом затрещала по швам. Кроме того, обострился фундаментальный этический вопрос: если мы не признаём главенство некой отдельной персоны над обществом, если мы не признаём и права общества вмешиваться в частную жизнь до тех пор, пока эта частная жизнь не несёт прямой угрозы окружающим – почему мы тогда должны воспроизводить выстроенные в традиционных обществах системы ограничений? Почему, например, мы должны следовать “законам о содомии”, если эта самая “содомия” относится к пресловутой частной сфере? Если мы признаём, что главное в человеке это не пол, не происхождение, а её/его действия и помыслы – почему мы должны следовать неким гендерным нормативам?

Кстати, тут необходима ещё одна ремарка. Содомия – это НЕ обозначение мужских однополых отношений. Это обозначение любого сексуального контакта, при котором зачатие невозможно: то есть сюда попадает и взаимная маструбация, и оральный секс, и пресловутое анальное сношение, которое тоже часто отождествляют со словом “содомия”.

Процесс включения в феминисткую и общегражданскую повестку проблематики ЛГБТ проходил на протяжении десятилетий. Сейчас он подходит к своему завершению и это происходит в самых разных государствах, от англоговорящих наследников британской колонизации до латинской Америки или вовсе стран Дальнего Востока. Более того, признание прав женщин и даже гендерной небинарности затрагивает исламский мир – в Пакистане уже выдают паспорт с отметкой “третьего пола”, а в Саудовской Аравии женщины принимают участие в выборах. Исламская Республика Иран рассматривает мужские гомосексуальные контакты как преступление, но зато по числу хирургических коррекций пола в направлении “мужчина – женщина” уступает только Таиланду. Который, к слову, тоже во многих отношениях довольно консервативен, там, например, есть законы против оскорбления монарха, да и политическую оппозицию там довольно сильно преследуют действующие власти.

Таиланд, Паттайя – катои на сцене во время выступления. Фото: Da~commonswiki / Wikimedia

Буквально на моей памяти мир пришёл к легализации однополых браков – именно потому, что брак в гетеросексуальных семьях перестал быть однозначным союзом женщины и мужчины с чётким разграничением ролей и семья в принципе стала вариативной. В России, как гласит известное выражение, многие дети уже растут в однополой семье из мамы с бабушкой: на этом фоне лесбийское партнёрство отличается не столь уж заметно, сексом же при ребёнке всё равно не занимаются…

“А у Толи и у Веры – обе мамы инженеры”. Сергей Михалков, “А что у вас?”. 1954 год, кликабельно.

И вот здесь мы приходим к тому, что такое масштабное изменение, с одной стороны, обусловлено слишком глобальными процессами, а, с другой — затрагивает буквально все сферы жизни. Сейчас, например, ЛГБТ-персонажи будут становится обыденными в художественных произведениях, и вовсе не из-за особого желания авторов, но просто в силу статистики. Когда каждая пятидесятая женщина будет открыто жить с другой женщиной, в романе или фильме где-нибудь, да промелькнут лесбиянки. Когда премьер-министрка страны идёт на прайд как открытая лесбиянка, это тоже попадает в газеты не из-за ей лесбийскости, а просто потому что участие второго человека в стране в публичном мероприятии подобного масштаба есть безусловный новостной повод для большинства изданий. В России, например, участие Дмитрия Медведева в московской демонстрации было бы новостью – а чем хуже Сербия? Да, открытая лесбиянка теперь на посту премьера этой, казалось бы, очень похожей и близкой в культурном отношении к России стране!

Serbian Prime Minister Ana Brnabic (C) attends the Belgrade Pride Parade march in Belgrade, Serbia, 17 September 2017. Others are not identified. Holding rainbow colored flags, balloons and banners with slogans such as ‘For change’ pride participants marched through the main streets of Serbia’s capital in a rally supported by ILGA-Europe – the European Region of the International Lesbian, Gay, Bisexual, Trans and Intersex Association (ILGA). EPA/ANDREJ CUKIC

В результате такого изменения российские медиа оказываются в очень странном положении. Считать ли совершенно нейтральную заметку о сербском прайде “пропагандой”? На фотографии мы видим лесбиянку, которая добилась поста премьер-министрки, мы читаем что в Белграде, столице самой пророссийской страны Европы (ок, ещё Беларусь) ЛГБТ могут быть уважаемыми членами общества и что там высшие государственные чиновники идут по улице под лозунгами равенства для всех, вне зависимости от сексуальной ориентации.

В романе “Жареные зелёные помидоры в кафе “Полустанок”” – это если не классическое, то по меньшей мере очень известное произведение американской литературы – главная героиня, Иджи, любит Руфь и фактически вызволяет её из брака с домашним тираном. В фантастической трилогии Джона Варли, “Гея”, есть проникновенная линия двух главных героинь, а равно и лесбосепаратисткая община Ковен: эти книги тоже запретить, наравне с рассказом Брэдбери “Секрет мудрости”? И если, скажем, сериал Sense 8 ориентирован изначально на взрослых, то вот детская литература – украинская и хорватская, про многообразие семей. Приравнять к контрабанде и запрещённым материалам? Кстати, обращу внимание – по первой ссылке текст не самой книги, а вполне одобрительной рецензии в издаваемой на русском языке “Комсомольской правде” в Украине, это там вполне пророссийским ресурсом считается издание, это не какой-нибудь там “Юний бандерівець” львовского издательства; сам текст книги можно прочитать, например, тут. А что делать с панорамами Сан-Франциско в Google Maps? С новостной лентой Reuters? Да даже с игрой Cities: Skylines, где среди пользовательских зданий есть бар Stonewall, Inn — знаковое место в ЛГБТ-истории? Отгородится от всего просто невозможно, это примерно как пытаться скрыть в отдельно взятой стране информацию о том, что весь остальной мир разрешает женщинам водить машину. Вы можете принять закон о запрете “пропаганды нетрадиционных занятий для женщин”, но вам не удастся вырезать сцены с женщинами за рулём из всей массы фильмов, репортажей и тем более книг с записями в блогах.

Представления о гендере и сексуальности формируются у людей там, где государство особо и сделать ничего не может. Это семьи, причём как раз консерваторы выступают за сокращение влияния государства на родителей, это пресловутые новые медиа – производящие столько контента, что как-то регулировать его становится невозможно, тем более что пресловутая “пропаганда нетрадиционности” может быть чрезвычайно разнообразной. Уже в моём детстве, до появления интернета в его нынешнем виде (реально у нас был разве что Fidonet, у одного парня во всём классе) обмен порнографией и текстами вроде Xaviera’s Supersex в любительском переводе на дисках и даже дискетах был прекрасно налажен: а в эпоху флешек на 32 гигабайта по цене десять евро это вообще не составит никаких проблем. Обмен информацией со сверстниками, внутрисемейные отношения, всё это почти не регламентируемо в принципе. Добавьте к этому сдачу позиций традиционной школы в пользу неформального семейного образования – получите, что возможности для консервативного поворота крайне ограничены.

 

Tagged , , . Bookmark the permalink.

2 Responses to Запрет “пропаганды нетрадиционных отношений”: почему это провал с самого начала

  1. Pingback: Не все слова одинаково полезны – Alexa Project

  2. Pingback: Японские домохозяйки: времена поменялись – Alexa Project

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *