Книга про пеггинг: начало первой главы

ОТ ФИЗИОЛОГИИ К КУЛЬТУРЕ

Вначале мой интерес к теме пеггинга был в общем-то довольно поверхностным – по крайней мере, мне так казалось. Я думала, что нашла новую сексуальную практику, которая может поведать нам нечто интересное о пластичности нашего мозга и о физиологии оргазма: раз мужчины научаются испытывать оргазм от анальной стимуляции, то это, вероятно, как-то связано со способностью нервной системы перестраивать внутренние связи. Иными словами, шла я от естественнонаучной парадигмы – идеи о том, что секс есть прежде всего биологический и материальный феномен.

Я задумалась – как исследовать пеггинг? Первое, что пришло в голову – это взять томограф и заснять с его помощью происходящее в мозге мужчин при пенисовагинальном сексе, при пеггинге и заодно посмотреть на женский мозг во время оргазма. Эта идея, очевидно, была негодной для реализации: потому как и томограф под такое исследование никто не даст, и с самим экспериментом будут большие проблемы. Я подумала про иные методы изучения активности мозга, но всё, что попадалось, явно выходило за рамки доступного человеку “с улицы”. Возможно, будь я профессором-психиатром в крупной клинике и с опытом нейроимиджинговых проектов – это не составило бы труда, но я в 2011 году вообще числилась журналистом, у меня был ипотечный кредит на пять лет, средней разбитости квартира и годовалая дочка, с которой надлежало переехать в ту квартиру после ремонта. Перед тем, как приступить к подготовке новообретённого жилища мы семьёй отдыхали летом в Вильнюсе и я там периодически возвращалась к своей идее: изучить новую и никем толком не описанную сексуальную практику. Тогда, размышляя про нейропластичность, визуализацию работы мозга и прочие подобные вещи я ещё не знала, что желание разобраться в новой сексуальной практике вкупе с рядом иных обстоятельств вернёт меня в литовскую столицу спустя четыре года в совсем ином качестве.

В ту же осень, поняв, что нейронаучные методы ничего толком не дадут, я решила для начала провести опрос практикующих пеггинг на ныне полумёртвом straponforum.ru. Это, как я потом поняла, была крайне неуклюжая попытка, я ещё ничего не понимала в опросах, у меня не было никаких систематических знаний, но я получила первые данные. Из них следовало, что пеггинг привлекает мужчин всех возрастов от 18 до 65 лет, что некоторые видят в нём возможность побыть на месте женщины, для некоторых это часть BDSM-практик, некоторым просто нравятся физические ощущения, а многие говорят о сочетании двух или даже всех трёх причин. Иными словами, есть те, кто делает это в женском белье на коленях перед Госпожой и готов предварительно вылизывать подошвы или подвергаться порке, а есть пары, которые долго и нежно ласкают друг друга на шёлковом белье, при свечах и с включением в программу вечера как страпона, так и пенисовагинального секса. Есть те, кто переодевается в женскую одежду без всяких намёков на власть и насилие, а есть те, кто просит партнёршу войти сзади десятисантиметровым в диаметре дилдо и потом поласкать изнутри рукой – погруженной по локоть.

ЛАТЕНТНАЯ ГОМОСЕКСУАЛЬНОСТЬ – ПОЧЕМУ ЭТО НЕ РАБОТАЕТ

Чем больше я читала профильные сайты, анонимные форумы и чем больше любительской порнографии видела, тем сложнее становилась общая картина. Объяснения вида “это форма гендерной дисфории” рассыпались в прах: я видела совершенно “мужчинных” мужчин, которым просто нравилось ощущать проникновение в себя. “Латентная гомосексуальность” отправилась следом – я знала, что геи как раз далеко не зациклены на анальном сексе, да и опять-таки бисексуалов в моей выборке оказалось сильно меньше половины. Конечно, можно всегда сказать что латентная гомосексуальность на то и латентная, что её не признают, но такое “объяснение” лежит вне поля науки.

Наука это не просто объяснения каких-то вещей с использованием мудрёных терминов. Наука это в первую очередь способ думать и следование определенным правилам. Если вы предлагаете какое-то научное объяснение, оно должно быть фальсифицируемо: последнее значит не то, что его, объяснение, можно подделать. Фальсифицируемость означает то, что ваше объяснение должно быть принципиально опровергаемым, должен быть способ доказать, что оно неверное в ситуации, когда оно действительно будет неверным. Это очень важная мысль, ради которой я прерву рассказ одним примером – положим, что мы объясняем латентной гомосексуальностью вообще все жизненные события:

  • – человек выбрал себе в жёны крупную женщину, сварщицу по профессии? Очевидно, он искал мужчину!
  • – человек очень любит худеньких девушек, внешний вид которых напоминает подростков? Обожает постановочные фотоснимки с женщинами в костюмах школьниц? Всё ясно, это точно латентный гомосексуал и вдобавок педофил, он ищет на самом деле несовершеннолетних мальчиков!
  • – человек стал военным? Тю, ну это же очевидно, в армии кругом мужчины!
  • – человек стал театральным критиком и пишет про балет? Не, вам серьёзно нужны ещё какие-то доказательства того, что он гей? БАЛЕТ!
  • – женщина стала специалисткой по космологии? Сложный случай. Но посмотрите – она занимается астрофизикой, значит у неё мужской мозг, а так как она ещё и пошла на физфак, где больше парней – очевидно, перед нами латентный гей и вдобавок в женском теле. И да, у неё не женская сумочка, а рюкзак для ноутбука! Со значком, где единорог и радуга! Радуга!
  • – бабушка забыла на плите чайник, засмотревшись на концерт по телевизору? Так, концерт… Борис Моисеев! Всё понятно, недаром в 1964 году бабушка работала сварщицей, см. выше.

В большинстве случаев “латентная гомосексуальность” вообще не наука. Скрываемые в том числе от самих себя сексуальные желания и вправду существуют, но вот выявить их не так просто, да и есть они, вероятно, не у всех. Хорошим, хотя и не абсолютно бесспорным примером изучения “латентной сексуальности” служит работа, опубликованная группой американских исследователей из университета Джорджии в 1996 году. Исследователи показывали подопытным людям эротические видео с гетеросексуальными и гомосексуальными парами, регистрировали приток крови к пенису и предлагали заполнить опросник, где среди всего прочего были призванные определить уровень гомофобии пункты. Обработка всех собранных данных позволила предположить, что гомофобия означает страх перед собственным влечением к мужчинам – по крайней мере, пенис гомофобов больше, а не меньше реагировал на кадры с обнаженными геями.

Однако у меня, повторюсь, не было возможности найти добровольцев и оборудование для эксперимента. Я не могла определить то, действительно ли мужчинам, которые хотят пеггинга, нужен именно мужчина.

ЧТО НЕ ТАК С НЕЙРОНАУКОЙ

Мой первый диплом был посвящён нейронауке: я тогда работала в лаборатории нейробиологии памяти Константина Анохина и мы изучали то, как происходит реконсолидация памяти. Или, проще говоря, как память сначала становится из краткосрочной долговременной, а потом, при активации, снова переходит в нестабильное состояние. Мы работали с мышами, которые учились искать выход из лабиринта, но и человеческая память отличается примерно теми же свойствами: чтобы запомнить информацию, нейроны в мозге определенным образом модифицируются, эти изменения занимают весьма значительное время, а при извлечении информации процесс “закрепления” памяти приходится повторять.

Я даже стирала мышам память. Запустив их в тот же лабиринт и введя препарат, подавляющий синтез белка в клетках, можно было добиться того, что повторное закрепление памяти, реконсолидация, полностью не проходила – и тогда на следующие сутки животное в том же лабиринте ориентировалось заметно хуже грызунов, получавших вместо препарата обычный физраствор. Это впечатляло, а работа со срезами мозга давала возможность буквально увидеть клетки, которые вовлекались в запоминание: мы применяли красители, выделявшие синтезирующийся при консолидации памяти белок.

Нейронаука была захватывающим делом, поэтому я и на гендерно-сексуальные вопросы поначалу смотрела через призму нейробиологии. Я рассуждала примерно так: людям начал нравится секс, предполагающий необычное распределение ролей и нетипичный телесный опыт, причём многие мужчины указывают на некий принципиально иной “анальный оргазм” – раз так, то, наверное, их мозг каким-то образом перестроился или вовсе изначально был устроен подобно мозгу женщины. Показать то, что наши нейронные сети перестраиваются так, что мы приобретаем способность к супероргазму или что на самом деле в наших мозгах прошита способность наслаждаться проникающим сексом в роли принимающей стороны – и то, и другое было бы очень круто. Я даже нашла данные о том, что опыт оргазма в роли принимающей стороны у женщин возникает обычно не сразу, а через некоторое время половой жизни – и кривая обучения, доля испытывающих оргазм на N-ом году отношений, примерно совпадает у женщин и мужчин-гомосексуалов! Это, прямо скажем, были не самые достоверные свидетельства, я опиралась на старую советскую книгу Абрама Свядоща “Женская сексопатология” вкупе с самолично собранной статистикой по анонимным форумам, но тогда, в 2011 году, эти данные меня совершенно очаровали.

Но знание применяемых в нейронауке методов сделало меня скептиком: например, великолепная фМРТ, функциональная магнитно-резонасная томография, имеет массу ограничений. Томографы, позволяющие видеть активность мозга, применяются для самых разных исследований, ими даже можно предсказывать загаданные человеком буквы – но в то же время каждый хороший эксперимент ставится в очень строго контролируемых условиях. И правильнее не говорить, что томограф может читать мысли, а что томограф может отличить мозг думающей про букву “А” от мозга думающей про букву “П” испытуемой, а это, согласитесь, уже не столь впечатляет.

Допустим, вы просканировали мозг людей, которые занимаются хоть пеггингом, хоть пенисовагинальным сексом в томографе – и что это даст? Кроме того, я сама представляю себе процесс секса с практической точки зрения и могу ответственно заявить: внутри трубы диаметром 70 сантиметров трахаться проблематично. Когда вам тесно, со всех сторон стучат обмотки магнита томографа, а ремни страпона сползают в неудобной позе (потому что стандартные металлические кольца и пряжки пришлось выкинуть) – аппарат может зафиксировать картину “боже, и за что я на это подписалась?”, а не типичный паттерн активности мозга в процессе пеггинга.

Томографы позволили узнать, как конкретно изгибается пенис внутри влагалища: это правда, и это было полезной информацией для сексологов, андрологов и гинекологов. Но получить надёжные нейробиологические данные о пеггинге и пенисовагинальном сексе, поняв что происходит в мозгу у занятых этими сексуальными практиками – пока утопия. Электроэнцефалограмма дешевле и проще томографии, но для ней снова нужна куча датчиков и не факт, что вы с первого раза получите хорошие результаты. Регистрация магнитных полей мозга сверхчувствительными квантовыми датчиками, охлаждёнными до температуры жидкого гелия – малодоступный хайтек; наблюдение за кровотоком в мозге в ближнем инфракрасном излучении – вообще метод, применимый только на новорожденных. Современная техника позволяет, в принципе, создать генетически модифицированные клетки мозга, которые сами сообщают о происходящих в них изменениях флуоресцентными сигналами… но, как вы могли уже догадаться, это я уже говорю про мышей. Нацепить на сконструированную методами генной инженерии мышь страпон? Идея интересная, спору нет, но вряд ли она позволит нам что-то понять о человеке… поэтому шикарный заголовок “ГЕНЕТИЧЕСКИ МОДИФИЦИРОВАННЫЕ МЫШИ СО СТРАПОНАМИ” тоже, увы, не имеет шансов появится где-нибудь на страницах Nature Neuroscience.

Знание конкретных нюансов часто хоронит большие идеи. Вся нейронаука – это поиск способов поставить правильный эксперимент. Заменить человека правильным животным с правильными генами, засунуть в правильные приборы и получить правильную картинку в ответ на правильно подобранную ситуацию. При должном усердии можно получать бесценную информацию о человеческих поражениях нервной системы из опытов на мухах, но с гендером и сексуальностью никакие уловки не помогают. Или, скажу аккуратнее, мы можем узнать лишь сравнительно немногое и сравнительно очевидное.

К примеру, вот уже цитировавшаяся мною работа, авторы которой нацепили добровольцам датчики на пенис и смотрели на эрекцию, возникающую при предъвлении участникам опыта порнографических изображений. Вывод, сделанный учёными, был основан на большей эрекции у гомофобов – и он звучал как “гомофобия, насколько мы можем судить, ассоциирована с гомосексуальным возбуждением, которое гомофобный индивид может либо не осознавать, либо отрицать”. Эту статью процитировали свыше 400 раз и она считается едва ли не классическим исследованием – но тот же самый метод регистрации объёма пениса с недавнего времени перестал признаваться в суде в качестве способа выявления педофилов. Потому что сопоставление множества различных исследований, проведённое в 1998 году, показало – лишь в 32% случаев позволяет выявить насильников, которые способны совершить новое преступление против несовершеннолетних. Это лучше, чем все остальные методы, но точность в 32 процента всё равно крайне низкий показатель: и для американских судов экспертиза на основе измерения реакции пениса не может быть валидным аргументом.

Методы, показывающие “паттерны активности мозга” имеют ещё несколько принципиальных проблем. Вы не можете уверенно исключить все посторонние источники активности, сама активность связана не только с работой нервных клеток, мозг людей достаточно пластичен и изменчив – а кроме того, алгоритмы выделения значимых различий между группами испытуемых требуют вдумчивого и грамотного применения. В приличных научных журналах, вы, положим, не встретите совсем уж глупых ошибок – но приличными журналами всё не ограничивается. В 2009 году группа учёных даже провела опыт, заслуживающий отдельного описания: испытуемому, лежащему в томографе, показывали фотографии людей с разными эмоциями. Сравнение активности мозга при просмотре лиц с активностью мозга в покое выявило отличия в определённых зонах… вот только испытуемым был лосось. Причём давно мёртвый, в томограф положили купленную в магазине тушку: таким способом исследователи наглядно показали коллегам опасность бездумного и невнимательного отношения к математической обработке результатов.

Когда я читаю про то, что “мужской мозг лучше реагирует на сцены агрессии, а женский – на фото детей”, я скептически хмыкаю. Потому что такое исследование на деле сводится к дорогостоящему подтверждению трёх фактов:

– на некоторые вещи мы реагируем сильнее, чем на всё остальное;
– есть гендерные стереотипы относительно “мужской” и “женской” реакции;
– мы думаем мозгом, а не астральным телом, в мозгу при мышлении протекают какие-то физические процессы с поглощением энергии.

Скажите, чего из перечисленного вы не знали до сегодняшнего дня? Да, томограф может найти какие-то различия. Иногда даже там, где они и вправду есть. Но эти отличия сами по себе ничего не говорят: при том же пеггинге мозг может работать иначе из-за принципиально иной природы оргазма (что и вправду интересно), а может и из-за того, что оргазм наконец-то избавил от зуда в затёкшей ноге и отодвинула на задний план впившуюся между ягодиц сбрую страпона. Может, эти отличия укажут на то, что мозг любящих пеггинг мужчин изначально был устроен “по женскому типу”, а может это любой проникающий оргазм даёт такую картину – и никакого различия в мозге по половому признаку на самом деле нет.

Я не хочу всем этим умалить значение нейронауки. Нейронаука это круто, когда вам надо понять, как в принципе работает мозг. Но понимание того, как он работает, не даёт понимания того, почему мы себя так ведём, как устроена наша психика и как устроено наше общество. Это можно уподобить сопоставлению программирования, математики, физики и микроэлектроники: детальное понимание работы транзисторов, конденсаторов и даже построенных из них интегральных схем ничего не расскажет вам о возможности сложить пасьянс “Косынка”. Даже если вы всё знаете про каждую микросхему в компьютере, вы не сможете ответить на вопрос о том, каковы ваши шансы успешно сыграть эту партию – по крайней мере, без понимания логики самой игры.

Наш мозг это то, чем мы думаем и место появления наших эмоций. Но про что именно мы думаем и что мы чувствуем – не сводимо к работе мозга. Исследования на животных показали, что живые существа вообще могут использовать совершенно разные нервные системы для решения одинаковых задач: так, у птиц с их весьма приличным интеллектом, вплоть до способности применять заученные слова, вообще нет коры в привычном для специалистов по млекопитающим животным понимании этого слова. Муравьи владеют зачатками счёта, а у них нет даже мозга как такового – только нервные ганглии, не похожие даже на мозг селёдки. Кто сказал после этого, что есть универсальные механизмы сексуальности или гендерно специфического поведения? Да мы даже в 2010-х продолжаем открывать удивительные вещи: вроде того, что наши представления о разделении периферической нервной системы на симпатическую и парасимпатическую были неверны или вроде того, что клетки мозжечка, оказывается, могут быть вовлечены не только в регуляцию движений, но так же в получение удовлетворения от успешных действий.

К 2014 году я поняла, что мой путь лежит в сторону социологии и гендерных исследований. Впрочем, произошло это не только из-за осознания ограниченности нейронауки.

Tagged , , , . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *