Города, в которых (не) хочется жить

Пару дней назад мэр небольшого города Светогорска (это на самой границе с Финляндией; был, собственно, финским Энсо до захвата этих территорий СССР) заявил о том, что у них в городе нет геев. Потому что, дескать, в городе созданы благоприятные условия. Через пару дней журналисты 47News побеседовали с администрацией разных других городов в Ленинградской области* и собрали ещё больше гомофобных высказываний.

Сегодня петербургский “Альянс гетеросексуалов и ЛГБТ за равноправие” выложил у себя ссылку на сделанный ранее – в апреле 2016 года – материал The Village с сопоставлением Светогорска и Иматры (ударение на первый слог). Журналисты, Юлия Галкина и Егор Рогалёв, тогда побывали в обеих городах; я прочитала их статью, посмотрела на прилагаемые снимки, почитала комментарии вида “да, помню, был там, вонючая дыра этот Светогорск”, вспомнила посетившие меня сегодня во время поездки из Москвы в Долгопрудный мысли и…  решила написать большой тексты про урбанистику. Точнее, про то, как связана городская среда с представлениями о власти, каковы особенности постсоветской застройки и кто прав в споре о эстетике и пригодности для жизни городов в Беларуси, России или Украине. Да, на этот раз ни слова о гендере и ЛГБТ! (=

Для затравки, кстати, вот почти целиком запись журналиста, писателя и активиста Аркадия Бабченко – он в феврале уехал из России в Прагу и написал такое (осторожно, экспрессивная лексика):

Заграница имеет одно отвратительное свойство. Всего через несколько дней нахождения здесь, просто напросто перестаешь понимать – а нахуй возвращаться? Ну, в самом деле. Зачем возвращаться в некое скопление, состоящее из крашенных бордюров, зелено-желтых заборов, дичайших понатыканных на каждый метр депрессивных многоэтажек, рамок на каждом входе-выходе, ментов, охранников, заборов, шлагбаумов, какого-то совершенно несъедобного дерьма под названием “продукты” по безумным ценам, дорожных знаков ровно посередине тротуара через каждый метр, пробок, собачьего говна, человечьего мусора, коричневых подъездов, агрессии, хамства и беспредела.
Не, ну правда. Хотите узнать как выглядит настоящий город, друзья мои, приезжайте в любое место в мире. Хоть в ту же Прагу. А то, что вы там сваяли – это не город. Это какой-то совершенно психиатрический пиздей. Ну, честно, красить камни в зелено-желтый цвет может додуматься только человек, страдающий нарушениями мозговой деятельности. Нахуй вы дорожные знаки посередине тротуара ставите? Кто вам сказал, что подъезд до половины должен быть криво выкрашен поносным цветом? Вы ж просто ебанутые, друзья мои.

Это эмоциональное описание перекликается с многими другими текстами. Скажем, вот активист, блогер и предприниматель Илья Варламов – многие его знают как раз в качестве критика современной российской градостроительной политики – пишет про новый район Санкт-Петербурга:

Ну серьезно… Интересно, этот двор не нарушает закон о пропаганде самоубийства? Если бы я жил в этом доме, то, возможно, не писал бы больше вам посты.

Пост хорошо иллюстрирован, так что советую посмотреть, если вы плохо представляете новую застройку в крупнейших российских городах. Как живущая рядом с подобным районом, я могу сказать что фотограф вовсе не старался как-то специально очернить действительность – примерно так оно и выглядит, причём весной, когда тает снег, повсюду ещё и проявляется то, что зимой падало на поверхность. То есть собачьи экскременты, окурки, пустые бутылки, упаковки от всякой еды и банки из-под пива. В некотором смысле Варламов, да и Бабченко не слишком сгущают краски – другое дело, что от простой констатации факта неуютности городской среды мало что поменяется. То, что я сегодня проделаю, будет попыткой сдвинуться с мёртвой точки и провести разбор того, что мы думаем про постсоветские города и почему мы так делаем. Это не серьёзное исследование, этот текст имеет свои ограничения, но я постаралась быть внятной, понятной и содержательной.

*) да, она по-прежнему так называется! Санкт-Петербург раньше был Ленинградом, городу вернули его изначальное имя, а вот область оставили. Аналогично обстоит дело со Свердловской областью, центр которой в Екатеринбурге, бывшем при советской власти Свердловском.

Социальное жильё

Если вернуться к Светогорску (материалу The Village) и дать слово местной жительнице и краеведке, то:

Дома снесли в 70–80-е, когда начали строить девятиэтажки. Краевед рассказывает, что в то время город очень изменился: «В моём детстве это был настоящий город-сад. Он утопал в зелени: росли сирень, розы, ягод и цветов было море. Все канавы регулярно чистили — это было обязанностью каждого хозяина дома. Те, кто пережил войну и переехал сюда, очень бережно относились к тому, что оставили финны. Мы так любили посёлок… Никто не заставлял: мы, ребятишки, пройдём — если есть бумажки, подберём, улицы подметём.

А когда началась реконструкция комбината, с 72-го по 92-й, приехали много новых людей. Они оторвались от корней где-то –  и приехали сюда на время заработать. Сменился менталитет: „Мы здесь временно, получим квартиры и обменяем“. Или „приватизируем — продадим“».

«Это город пришлых людей, — добавляет Ирина. — Моя подруга — вдова финна, который здесь родился. Ему было полгода, когда финнов выгнали из Энсо. Они с семьёй потом приезжали сюда и нашли фундамент своего дома. Наши дети отсюда уезжают. Живут кто где: в основном в Петербурге и Выборге. Лично я не хочу, чтобы мой ребёнок, будучи врачом, вернулся сюда».

Собственно, это общая беда российских городков и городов вплоть до Москвы: частные дома снесли, на их месте построили многоэтажки, квартиры в которых распределяло государство. То есть это даже не дома, где жильё покупается и где вложившие в квартиру свой десятилетний доход люди худо-бедно будут пытаться поддерживать порядок – это жильё, которое давали. Это изначально государственные квартиры, куда заселяли зачастую даже не по собственной инициативе: нельзя было вместо снесенного под постройку многоквартирного жилья дома получить его рыночную стоимость деньгами, потому что не было самого рынка жилья.

Отсюда вытекает первое важное свойство постсоветского города: по сути своей он является пространством социального жилья. То есть жилья, которое распределялось государством среди малоимущих граждан, нуждающихся, как часто говорят, в улучшении жилищных условий. Причём именно жильё, а не, скажем, денежные средства или земля, были распределяемым ресурсом, вопрос “как строить?” решался государством, но не самими нуждающимися.

При этом нельзя сказать, что советское общество было монолитной массой малообеспеченных людей, стоящих в очереди за квартирой. Вовсе нет. Более того, были так называемые жилищные кооперативы, которые приближались по сути к ипотечному жилью: участницы/ки платили взнос на строительство и была даже предусмотрена рассрочка платежей на много лет – другое дело, что такую квартиру всё равно нельзя было легально продать и она де-юре не являлась собственностью владельцев, как не было и частной собственности на землю в садовых товариществах. Кооперативное жильё привносило в социалистический мир отношения неравенства и это, разумеется, сказывалось на жизни горожан.

Я сама не застала 1980-е в возрасте, когда могла бы обзавестись собственным жильём, но я прекрасно помню сопоставление нашего кооперативного дома с соседним, где, по словам всех родственников, проживала всякая лимита. Справедливости ради, эти классисткие замечания имели под собой доказательную основу – к 1994 году только у нас в лифте была лампочка за плотной металлической сеткой, а не за стальной пластиной с просверленными отверстиями, да и домофон появился тоже едва ли не раньше всех. Кроме того, если в нашем доме было от силы одно убийство на бытовой почве, то про убитых и ограбленных в доме напротив или рядом с ним я слышала раза два как минимум. У друга-одноклассника, чей дом тоже был не из кооперативных, соседа застрелили прямо на лестничной площадке: друг рассказывал потом, что пятно красного цвета с чем-то белым со стены отмывали довольно долго.

После формирования рынка жилья бывшие кооперативные дома практически перестали отличаться от обычных, представления о “хороших” и “плохих” районах воплотилось в разнице цен квадратного метра жилья, некоторые места стали однороднее по достатку обитателей за счёт скупки коммуналок богатыми жильцами или отъезда минимально состоятельных семей в другие места – но многие пережитки СССР остались до сих пор. Это и институт прописки (“регистрации по месту жительства”), и гигантские предприятия с жутко неэффективным управлением.

Чтобы не быть голословной в отношении “жутко неэффективного управления”, приведу простой пример. В Москве между Ленинградским проспектом и Хорошевским шоссе находится территория, где с 1930-х располагались авиастроительные заводы – имевшие в своём распоряжении даже небольшой аэродром. Потом аэродром закрыли, большую часть производства перенесли за пределы города, но и сегодня можно видеть огромные цеха с выбитыми стёклами, включая, к примеру, дом 35 по Ленинградскому проспекту.

Вряд ли в помещении, где зимой не хватает части окон, может быть высокотехнологичное производство, но такие динозавры обитают в российской столице до сих пор. Их потихоньку вытесняет жилая, конторская и торговая застройка, однако этот процесс напоминает садисткий анекдот про отрезание хвоста кошке – “чтобы не наносить больших травм, хвост будем резать маленькими кусочками”. АЗЛК в Москве и БЦБК в Байкальске – пожалуй, самые известные примеры, о которых вы можете прочесть сами; а что касается цеха на карте ниже, то мимо него я гуляла несколько раз ещё этой зимой. Держать два десятка лет большой участок земли в столице с полузаброшенным цехом или последовательно доходить до банкротства раз за разом – вряд ли это можно считать эффективным, am I right?

Вильнёв

Многие до сих пор думают, будто многоквартирные дома с квартирами, которые местные власти распределяют между жителями – это чисто советское изобретение. Однако это неверно: в середине XX столетия промышленно развитые страны столкнулись с тем, что значительная часть граждан(ок) проживала в условиях, которые нельзя было счесть мало-мальски удовлетворительными. Было понятно, что вырастающие в трущобах дети чаще застревают в низших социальных классах, а это, по большому счёту, вредит всем: любое общество хочет иметь больше электриков, клерков, парикмахеров и автомехаников, чем неквалифицированных разнорабочих, перебивающихся разовыми заработками. Всем хочется жить по соседству с законопослушными людьми, а не хулиганами и грабителями, все хотят видеть своих детей в одном классе со здоровыми сверстниками вместо оборванцев со вшами – так что ликвидация трущоб стала общим местом для всех государств, вне зависимости от идеологии.

Идея создания большого современного дома со всеми удобствами, по грамотному проекту и при этом из типовых элементов – была на первый взгляд идеальна. А в Гренобле ещё и оказалось возможным делать “от души” – район строили к зимней олимпиаде, цели ужать бюджет до минимума перед архитекторами не стояло, потому в жизнь воплотились многие интересные идеи. Большие паркинги рядом с домами, соединенные крытыми переходами и с садиками на крышах, галереи между корпусами, парк в центре района с прудом, детский сад: сравнивая Вильнёв с московскими новостройками, я бы сказала, что Вильнёв попадает в категорию если не элитного жилья, то недвижимости явно не из нижнего ценового диапазона.

Общий вид на район из центрального парка. Вы верите, что у местных жителей эти дома считаются самым неблагополучным местом в городе? Нет? А это примерно так и есть.

Мне не удалось побывать тогда внутри квартир, но снаружи все видимые детали указывают на вполне приличное качество строительства. Не видно было ни протечек, ни высолов на стенах, ни торчащего из земли строительного мусора. Помнится, перекапывая грядку у детского сада в новом районе Долгопрудного, я постоянно натыкалась на куски бетона, гнутую арматуру и обрывки плёнки – есть подозрение, что французские строители после себя такого безобразия не оставляли, поэтому и жильцы тоже не сталкивались с проблемами вида “в шве между панелями ничего нет”. Впрочем, это догадки; к числу непреложных фактов относится наличие большого паркинга у дома, проектировщики в Гренобле учли автомобилизацию и не сделали так, как делают их российские коллеги в 2010-е годы, на один многоэтажный дом не оставляют два десятка машиномест.

Паркинг. То ли два, то ли три этажа. Кустики и трава на крыше. Снимок 2012 года.

Из подъезда выходы ведут в большие галереи, по которым можно перемещаться между корпусами, внутри в день моего визита было чисто и вполне опрятно – только углубившись в один из боковых проходов, я нашла закуток с лежащим ковром у переоборудованного под мечеть помещения.

Дверь в молельную комнату, мини-мечеть, если так можно выразиться, находится слева. Там написано, что внутрь нельзя женщинам; по центру, на балке, висит указатель к мечети.

Мечеть, кстати, появилась в этих домах не случайно. Это жильё, будучи ориентированным на людей с небольшими доходами, сейчас занято в том числе выходцами из бывших французских колоний: Марокко, Алжир и так далее. Вильнёв многие собеседники-французы даже описывали как этнический район и сосредоточие марроканских наркоторговцев пополам с малолетними хулиганами: услышав такое, я пошла смотреть на это жуткое место своими глазами.

Двухлетний ребёнок прямо в центре этнического квартала.

Мне в итоге удалось увидеть довольно неопрятные или мрачные места – например, тёмные выходы с парковки на крышу, занятую огородиками жителей. Или углы на лестницах.

Спуск с крыши парковки и пешеходных мостиков вниз, на улицу. Кое-где валяется мусор.

Пространство под окнами. Видны упавшие сверху пустые пакеты и какие-то обёртки.

Заросшие садики на крыше. Балконы сзади вообще похоже на советские.

Вид на высотные здания со стороны. Глухая стена от центра снимка до правого края – паркинг.

Упадок и криминализация района – пусть и весьма относительные на фоне какого-нибудь Сумгаита – заставили французов отказаться от развития опыта. Новые постройки в Гренобле преимущественно малоэтажны.

Относительность невыносимости

Я сейчас скажу очень важную вещь. Разговоры в категориях “невыносимых условий” применительно хоть к постсоветским городам, хоть к Вильнёву, хоть к Йоханессбургу – не очень помогают понять суть. Они отражают только то, что определённой социальной группе в таком жилье становится некомфортно и эти люди при возможности оттуда уезжают. Риторика Аркадия Бабченко заставляет нас считать, будто жить в Москве невыносимо, однако я в Москве жила около четверти века и могу сказать, что вообще-то в этом городе более чем реально устроить жизнь довольно неплохо. Кроме того, Бабченко фактически стал политическим эммигрантом – он уехал не из-за городской среды, а из-за преследования властями и поступивших к нему угроз; его эмоциональный текст на самом деле не совсем про город, хотя именно к городским реалиям (заборы, мусор, грязь) он нас и отсылает.

Сказанное мной о том, что жизнь в Москве (и в России вообще) не столь уж ужасна, не означает того, что постсоветские города хороши. Такие места действительно перестают привлекать образованных профессионалов с достаточно высоким социальным капиталом и неравнодушных к своему окружению. Это не будет бегство из зоны боевых действий, но это избегание постсоветского городского пространства может быть описано как желание жить рядом с цветущим садиком вместо серой соседской стены с вываленным под ней крупногабаритным мусором. Или как нежелание слышать с детской площадки “ты охуелблящапиздыдам?” в исполнении соседских детей младшего школьного возраста. Или вовсе как нежелание теряться в стене окон высотой в 25 этажей и шириной в триста метров: слова “дома-муравейники” применительно к советским и постсоветским панельным домам я слышала от самых разных людей.

Ощущение некомфортности в таких районах возникает за счёт сочетания двух факторов. Это сочетание двух разных социальных групп на территории с неясной принадлежностью и обезличенность среды. Под первым подразумевается, например, такая ситуация:

Андрей Горев переехал в дом на Молодежном бульваре в Твери шесть лет назад. Сначала отношения с соседями складывались нормально, но в итоге Горев поругался с молодым мужчиной, живущим выше; «Лайф» утверждает, что его зовут Евгением. (…) «В данный момент все вроде хорошо», — рассказал Евгений.

Его соседи, видимо, считают иначе. 20 жильцов подъезда подали на него коллективную жалобу в полицию, а Горев нанял адвоката и также намерен добиться наказания дебошира.

Желающие могут посмотреть и видео, снятые Андреем Горевым – там видно, что иногда сочетание в одном многоквартирном доме людей с сильно разными социальными характеристиками и сильно разным представлением о культуре приводит к конфликтам, вандализму и, скажем так, не способствует повышению качества жизни. Что касается нежелания теряться в стене, то вот хотя бы другой дом, который я недавно имела сомнительное удовольствие наблюдать вблизи:

Квартиры в этом гигантском здании, кстати, отчасти муниципальные, а отчасти продававшиеся застройщиками. По цене от 200 тысяч евро по тогдашнему курсу, и это за однокомнатную квартиру где-нибудь в нижних этажах. Там, где у этого дома двор, панорам в сеи нет – поэтому просто скажу, что вид на стену дополняет переполненная парковка явно недостаточной площади. Дом 12 по Хорошевскому шоссе – это пример того, чем стало советское социальное жильё при переходе к специфической постсоветской социально-экономической системе с двумя особенностями:

  • ещё нет спроса на максимизацию качества жизни и чёткого понимания того, как это самое качество складывается. Есть ряд лозунгов и слоганов, есть универсальное даже в эпоху официального противостояния с ЕС слово “евро” (“евроремонт”, “евростандарт” – ни разу не уничижительные термины, напротив, так продают товары с услугами), но чёткого отворота покупающих жильё от очередной массовой застройки нет;
  • политические институты, способные заставить обладающих властью действовать в пользу общества, не сформированы.

Когда люди попросту не видели современной малоэтажной застройки – они будут платить компании, которая строит тридцатиэтажную стену, из которой видны соседние стены, забитая машинами асфальтовая площадка, а также задворки какого-нибудь полузабытого всеми военного завода с ржавеющим хламом за глухим забором. Когда строительство домов предполагает занос взяток городским властям, дешёвый труд мигрантов из Средней Азии и попутное получение сверхвыгодных госзаказов от какого-нибудь зятя брата однокурсника премьер-министра – говорить о чём-то кроме домов-муравейников не приходится. Потому что в такой обстановке создание адекватных 2017 году норм становится никому не выгодным. Это не нужно ни чиновникам (как брать тогда взятки?), ни застройщикам (исчезнут преференции со стороны “своих людей” во власти), а покупатели – см. выше, они сами пока не знают, чего хотят, да и кто бы стал их представлять? В силу той же неразвитости общественных институтов мы получаем такую ситуацию, например:

Михаил Шмаков, председатель Федерации независимых профсоюзов России: Навальному и его расследованию я не верю. Нужны объективные факты, а не просто заявления Навального, который на этом строит свою политическую карьеру и пытается под видом расследования уйти от собственных нарушений закона и от уголовного преследования. Медведев ли [главный герой расследования], Путин, вы, Петров, Сидоров — Навальный не авторитет! Это его способ зарабатывания денег. Завтра он про вас напишет — и что? Ни ему, ни его команде журналистов не верю, поскольку они финансируются нашими врагами, врагами государства!

Профсоюзный (!) лидер оправдывает политика, который обвиняется в получении взяток на 70 миллиардов рублей или более чем миллиард евро. То есть за счёт рабочих в российских корпорациях руководство этих корпораций платило мошеннику в кресле премьер-министра – а представляющий вроде как этих рабочих политик жулика пытается оправдать? Если таково левое (правые профсоюзы – это что-то странное) движение, то чего уж говорить об остальных политических силах? Я уже писала, что даже радикальная на уровне своей программы КПРФ в России де-факто перестало играть роль оппозиции – сегодня под словами “оппозиция” понимается Навальный и, возможно, “Яблоко”.

Дискурс бедности и дискурс власти

В ряде частных разговоров я заметила практически однозначную связку – если собеседники говорят про то, что “СССР решил при помощи хрущёвок страшный жилищный кризис”, то они, как правило, поддерживают и путинский режим. Логически это крайне уязвимо для критики, разумеется, но я сейчас не про логику.

Как – ИМХО, конечно – устроена почти вся современная пропутинская риторика? Она выстроена на угрозе бедности и на предположении, что никакая политическая инициатива со стороны граждан, никакое публичное действие, не могут привести к изменениям в лучшую сторону.

Угроза бедности и угроза бедствий поддерживаются и новостями по официальным каналам, и внутренней политикой, и подходом к освещению недавней истории. Самым значимым событием в истории называется Вторая мировая война, 1990-е характеризуются как период катастрофы, первое место в сводках новостей занимают известия из Сирии, ну а сообщения из Украины вообще заставляют думать, будто там, у юго-западных соседей, открылся портал в ад. При этом, скажем, о экономических проблемах Беларуси, где рост цен за последние годы многократно опередил украинский без всякой войны и смены правительства – практически не говорится, потому что беларуские представления о том, кто наделён властью, примерно соответствуют российским. Лукашенко оказывается тем же “сильным лидером”, а на идею о том, что есть наделенное силой государство, в РФ не покушаются.

Связь с городской средой и таким сочетанием беспомощности с бедностью мне представляется достаточно прозрачной. Постсоветские города выросли из советских, а те были продуктом всесильного государства. Точнее так – всесильным государство было на словах, а реально массовое жильё было, прямо скажем, посредственного качества, система распределения благ далеко не совершенна, пространство для злоупотреблений в этой системе оставались и с годами перечисленные недостатки становились всё более очевидны. В наши дни критика советской модели массовой застройки неизбежно должна вести к критике самой идеи делегирования государству столь широких полномочий, а это уже бесспорно политический вопрос. Уйти от обсуждения того, стоит ли во всём полагаться на государство, можно путём обращения к той самой бедности, которая всем знакома.

И тут происходит, на мой взгляд, вот что – государство начинает напоминать всем о бедности, “забывая” о том, что сама бедность была результатом государственной же деятельности. Граждане, которые отчасти (родившиеся не позднее 1980-х) помнят дефицит даже элементарных товаров, отчасти продолжают жить на зарплату в 300 евро (среднее по большинству лишенных нефти и финансовых центров регионов) имеют реальный опыт бедности – потому воспринимают угрозу ещё большей бедности всерьёз. Разговоры о войне и голоде для абсолютного большинства населения не пустая риторика – я уже писала, что моя прабабушка была из семьи, где мясо ели по праздникам, а из десяти рожденных детей четверо умерло в первый год жизни. Голод в Поволжье, голодомор в Украине (у многих россиян есть предки оттуда: у меня это дед из Житомирской области), продразвёрстки и раскулачивание, потом война – семьи, где хотя бы все дожили до смерти от старости, сравнительно редки. Официальная риторика, выстроенная по схеме “от бедности и лишений может спасти только действующая власть”, разом и снимает вопросы качества жизни (это неважно на фоне бедности), и претензии к властям.

Показателен в этом свете и такой момент – в программах новостей часто можно увидеть сюжеты вида “семьи в Приморье после наводнения остались без компенсаций и нерадивые чиновники денег не дают”. Это могло бы быть критикой власти, если бы не одно “но” – на том же канале вы не увидите новостей про расследования ФБК и не услышите сомнений в правомерности трат десятков миллиардов рублей на военный поход к берегам Сирии чадящего старенького авианосца, который к тому же уронил в море два самолёта (боевики ИГИЛ не сбили ни одного). Такие репортажи на самом деле как раз про бедность, про близость бедствия и про то, что единственный способ преодоления связан с государственной властью – которая на местах может быть неэффективной, но в целом только она и выручит. Года три назад моя соседка, пенсионерка, жаловалась на несправедливый, по её мнению подсчёт потраченной в доме на общие нужды воды – её письмо было адресовано не какому-нибудь обществу защиты прав потребителей, не юристу, а лично губернатору области!

А что делать?

Чтобы поменять постсоветские города, на мой взгляд необходимо в первую очередь разорвать связку бедности и выученной беспомощности. В Москве, кстати, это происходит: после серии публичных обсуждений, в том числе и с участием процитированного мной в самом начале Ильи Варламова, городская политика стала включать в себя развитие пешеходных зон, регулирование доступа автомашин в центр, ограничение “дикой” торговой застройки, создание безбарьерной среды и развитие общественного транспорта. Нельзя сказать, что всё это оказалось воплощено в жизнь по мановению волшебства – разумеется, часть денег явно ушла куда-то не туда, на новых улицах забыли сделать ливневую канализацию, недавно рухнул и убил двух рабочих строящийся тоннель… тем не менее, в целом направление развития городской среды стало меняться. Если учесть огромную инерцию мегаполиса (10 миллионов жителей + пригороды) и то, что при этом в стране не было никаких структурных реформ, клептократия только крепла, а экономические условия были, прямо скажем, не идеальны – достигнутое в виде новой транспортной системы, пешеходных зон и серии пандусов весьма неплохо.

Я в самом начале отмечала, что сегодня была в подмосковном Долгопрудном и контраст со столицей (административно она примыкает к Долгопрудному вплотную) был просто разителен. Мусора во дворах и вдоль дорожек парка, не говоря уж о старых железнодорожных путях, сейчас лежит больше, чем я видела в самых грязных уголках литовской столицы, где провела большую часть прошлой зимы. Почему-то Вильнюс, который явно много беднее Москвы (там, к примеру, всю новогоднюю иллюминацию с главной площади убрали через 12 дней, хотя в Москве та работала минимум месяц; масштабы этого освещения тоже совершенно несопоставимы) умудряется оставаться чистым к концу февраля – а вот в Долгопрудном на один квадратный метр двора приходилось в среднем по одной пустой бутылке, смятой банке или собачьей куче. Пустые ёмкости от алкоголя, включая злосчастные настойки боярышника, валяются на каждом углу. Асфальт – словно начал таять вместе со снегом, выбоины бросились в глаза даже моей дочке. Вдоль сносимого рынка торчит покосившийся жуткий забор, где большими буквами написаны объявления о продаже наркотиков – “миксы, соль, проба”. Разобрать эту пакость из профилированного листа и заменить на прозрачное современное ограждение из сетки, собрать мусор во дворах и организовать, как в Литве, систему тароматов в магазинах подмосковные власти не могут. Зато на парламентских выборах там поддерживают “Единую Россию” и губернатора от этой самой партии.

Про этот феномен поддержки властей при видимой разрухе вы можете прочесть – правда, уже не на примере Подмосковья, а на примере Донбасса – у украинского журналиста Дениса Казанского. Он отметил, что даже самые мрачные города донецкой и луганской области задолго до войны голосовали преимущественно за откровенно жуликоватых и бездарных управленцев. В городах снимали трамвайные провода, износившиеся теплотрассы приходилось “утеплять” кучами веток, вокруг гнили и растаскивались на кирпичи вставшие заводы, закрывались предприятия и открывались нелегальные шахты-копанки с нечеловеческими условиями труда – но люди голосовали за “крепких хозяйственников” и верили в противопоставление “болтунов из Киева” местным управленцам. Откровенно сомнительных пророссийских сепаратистов (поинтересуйтесь, кем были ранее все известные персоны в ДНР и ЛНР: там ни одного действительно серьёзного менеджера) с их заявлениями об “экстремисткой угрозе из Киева” охотно выслушали и допустили до власти – невзирая на то, что “Правий сектор”, самая известная и расписываемая российскими СМИ в качестве экстремисткой, партия позже получило одно место в Верховной Раде, украинском парламенте. Угроза бедности плюс беспомощность равно авторитаризм плюс бедная во всех смыслах городская среда.

p.s. А ещё выйти за рамки порочной связки беспомощности и бедности можно через гендерную проблематику. Но это тема отдельного большого текста.

Bookmark the permalink.

4 Responses to Города, в которых (не) хочется жить

  1. GNU/Hurt says:

    Ну так они _хотят_ жить в дерьме, они этим дерьмом упиваются — потмоу что у них есть эта самая вонючаю духовность. Духовность — это когда во дворе насрано.

    • Alexa says:

      “Я хотела бы уберечь вас от производства высказываний, которые ничего не требуют”

      – Елена “Мимими” Минченя, ЕГУ.

      Кто “они”? Какая “духовность”? Как это связано? У кого это конкретно связано? В РФ 140 миллионов человек – пенсионерки из сёл, юноши с Двача, проводницы в поездах, питерские лесбиянки, забайкальские гопники, полицейские из Кировска, судьи из Кемерово, учителя бальных танцев из Костромы, свингеры из Челябинска, КСП-шники и ЧГК-шницы, дельтапланеристы. Кого конкретно ты имел в виду?

  2. GNU/Hurt says:

    >Кто “они”?
    Электорат режима, те самые которые дают более 86%, суммируя по ЕдРу, СР, КПРФ и ЛДПР.
    >Какая “духовность”?
    За которую топит РПЦ и муслимы: консерватизм + фашизм.

    Есть очень хороший тест — посмотреть лижет ли политик задницу РПЦ-МП. Так вот даже так называемые “коммунисты” лижут причмокивая — и после этого даже за них продолжают голосовать!

    • Alexa says:

      Что такое “электорат”? Это в одном ряду с менталитетом, истеблишментом, пассионарностью, цивилизациями и прочими пустышками, которые вне немногочисленных специальных текстов утрачивают всякий смысл.

      Откуда 86%, где нормировка на явку? Отнормируй на явку, учти фальфикации, что останется? Почему КПРФ, ЛДПР и СР собраны вместе? Ты беседовал со сторонницами этих партий, разбирался в их мотивах, представляешь внутреннюю структуру множества голосовавших за ту же КПРФ?

      У меня вот есть пример живых людей, которые голосовали за КПРФ. Точнее – за конкретного кандидата. Это совершенно адекватная политическая жизнь, с вменяемым кандидатом на должность городского депутата, с чёткой повесткой и привязкой к местным реалиям. Там нет ничего про “Крым”, “Сирию”, “РПЦ” и прочие слова-пустышки.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *