Трансдети, ранние переходы и социальные изменения

Gay.ru опубликовал новость о том, что раннее – до полового созревания – начало перехода у трансгендерных детей способствует снижению риска развития у таких детей депрессивных расстройств после взросления (ссылка на медицинское исследование в Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry прилагается). Это, на самом деле, очень важная и заслуживающая серьёзного прочтения новость – сегодня я хочу поговорить про это подробно.

Трансгендерные дети действительно существуют.

В России очень часто я сталкиваюсь с мнением о том, что у детей никакой гендерной дисфории нет – или, как вариант, у детей её нельзя надёжно диагностировать и даже просто отличить от игры “я не девочка, я кошка”. Ни то, ни другое, действительности не соответствует: ситуацию, когда старшие дошкольники хотят себя убить, считают что они в неправильном теле – и это повторяется на протяжении многих месяцев – сложно назвать “игрой” или “просто фантазией”.

Рекомендую к прочтению – статья Тима Адамса в The Guardian про трансгендерных детей (на английском) и материал Ирины Ирискиной, опубликованный Update.ua – “Трансгендерность: от М и Ж до X”. Это большие тексты для ознакомления с темой в общих чертах и разрешения самых частых вопросов.

Что действительно заслуживает вдумчивого анализа, так это то, что таких случаев регистрируется больше. Мы не знаем, действительно ли гендерная дисфория стала проявляться чаще или же мы стали её чаще замечать. Само понятие гендерной дисфории возникло относительно недавно – а ещё сто лет назад такие дети могли признаваться либо больными каким-то психическим расстройством, либо вовсе пополнять категорию “деревенских дурачков”. Кроме того, психиатрия очень молодой раздел медицины и буквально одно-два поколения назад психиатрические диагнозы были не только частью системы охраны здоровья, но и частью системы власти. Про это тоже стоит поговорить отдельно: про то, что сам подход к психиатрии поменялся.

Я начну свой рассказ с того, что психиатрия это особая сфера знаний, особый раздел медицины, перейду к вопросу о власти и нормальности, потом расскажу про изменения XX столетия и закончу уже непосредственно трансгендерностью у детей. Будучи специалисткой в сфере социологии, я делаю акцент именно на общественном и гендерном, а не на психологическом и медицинском – пожалуйста, имейте это в виду.

Диагноз как часть политики

Под властью я понимаю в данном случае не привычную идею государственной власти, а скорее систему властных отношений в целом: совокупность всех общественных взаимодействий, которые направляют людей в “правильном” направлении. Это и государственные институты вроде полиции с судами, и неписанные традиции – нет законов, запрещающих громко выпускать газы в лифте, но есть публичное неодобрение подобного поведения, чувство стыда и гордости: человек будет мучительно сдерживать физиологические потребности для того, чтобы не опозорится перед коллегами.

Психиатрия использовалась (да сейчас кое-где используется) для выделения инакомыслящих с последующей изоляцией – примером может служить хотя бы советская “вялотекущая шизофрения”. Она могла быть и средством поддержания властных отношений в семьях – неудобным родственникам с в общем-то сравнительно легкими расстройствами ещё в 1950-е годы делали лоботомию. Принудительная госпитализация в России 2010-х – тоже, увы, реальность, причём как в детских домах, так и в дисфункциональных семьях.

Какой-нибудь стоматологии или травматологии повезло больше. А вот психиатрия, увы, изрядно подмочила свою репутацию и резонно задаться вопросом – а не является ли решение начинать ранний переход тоже своего рода политическим?

Смежная история: гомосексуальность

К вопросу о политизированности психиатрии люди, мало-мальски знакомые с темой, обычно ещё вспоминают историю гомосексуальности. Гомосексуальность как таковая когда-то была психическим заболеванием, но в конце 1970-х годов её исключили из американского DSM (Diagnostic and Statistic Manual), а в 1981 – и из МКБ, Международного классификатора болезней. Это решение многие консерваторы по сей день называют следствием давления со стороны некоего ЛГБТ-лобби, однако как раз в этом случае можно довольно уверенно говорить о вполне объективных основаниях для переноса явления из сферы патологии в сферу нормы.

Чтобы считать какое-либо состояние “болезнью” необходимо, чтобы оно причиняло человеку вред – вызывало боль, приводило к страданиям, нарушению социального взаимодействия или, в пределе, вело к смерти. Гомосексуальность, очевидно, не причиняет боли, не ведёт к смерти, а социальные проблемы гомосексуалов связаны с гомофобией, а не с гомосексуальностью как таковой. Да, геи и лесбиянки утрачивают влечение к представителям/ницам иного пола, однако это вряд ли можно считать проблемой.

Распространенный аргумент “но они же не могут размножаться” имеет важный недостаток. Если мы его примем как достаточное обоснование для помещения гомосексуальности в перечень болезней, то и все остальные причины отсутствия гетеросексуальных связей придётся признать патологическими состояниями. В число больных попадут, например, монахи и убеждённые холостяки.

Кроме того, история XX века наглядно – пожалуй, слишком наглядно! – показала, что “иное” меньшинство может быть подвергнуто травле, преследованию и физическому уничтожению в масштабах целого государства. Быть евреем в Германии с 1935 по 1945 год было, очевидно, мучительно и опасно для жизни, однако вряд ли хоть кто-то согласится признать характерный для евреев фенотип проявлением “врожденного генетического заболевания, ведущего к социальной дисфункции”.

Когда зашла речь о том, что гомосексуальность на самом деле не может быть признана болезнью, психиатры имели исследование мужчин-гомосексуалов, прошедших психиатрическое освидетельствование “вслепую”. Врачи провели все принятые в те годы исследования без знания об ориентации участников и не обнаружили никаких значимых отличий от гетеросексуалов того же возраста (подробнее про это – тут, на английском. И вот моя статья для Ленты.ру примерно о том же, но по-русски).

Люди с шизофренией, очевидно, не могут вести полноценную жизнь без специального вмешательства психиатров: когда вы видите галлюцинации и у вас путаются мысли, вам тяжело выполнять элементарные действия. Депрессия может приводить к апатии, которая выходит за рамки знакомого по обыденной жизни и тоже причиняет страдания, которые лично я, имеющая такой опыт, сравнила бы с таким бесспорно патологичным состоянием, как сломанная конечность. Анорексия угрожает жизни (это самое опасное из всех психических заболеваний), зависимость от наркотиков или алкоголя приводит и к падению качества жизни, и к развитию целого ряда сопутствующих заболеваний вроде цирроза печени – а вот гомосексуальность сама по себе ничем не угрожает.

Я специально так подробно расписала про гомосексуальность для того, чтобы показать общую логику, которой руководствуются врачи: минимизировать страдания пациенток(-ов). Это вроде бы представляется очевидным, но, тем не менее, многие люди до сих пор считают психиатрию частью общественной морали: тем, что призвано отделять норму от не-нормы и осуществлять общественное давление.

Тема безумия, психиатрии и современной медицины очень подробно развивалась в работах французского исследователя Мишеля Фуко, но я не буду их тут пересказывать. Интересующиеся могут поискать сами его библиографию и выбрать что-нибудь на своё усмотрение: Фуко пишет не самым простым языком, но при должном желании вполне доступен даже неспециалистам.

Психиатрия ничего не говорит о том, что морально, а что порочно. Психиатрия выделяет болезнь там, где есть страдания: как правило, самих пациентов, хотя иногда речь идёт о педофилии или пиромании в сочетании с бредом преследования, состояниях, которые угрожают другим людям. Более того, даже такие “классические” психические болезни как шизофрения, в последнее время предполагается переопределить как раз для того, чтобы избежать стигматизации больных – проще говоря, чтобы “шизофреник” перестало быть оскорблением и этот диагноз встал бы в один ряд с какой-нибудь гипертонией, диабетом или остеопорозом. Если невозможность быстро подняться по лестнице или необходимость постоянно отслеживать уровень сахара перестала в массе своей считаться чем-то постыдным, то почему надо осуждать тех, чьи симптомы проявляются в галлюцинациях, спутанности мыслей или иррациональном чувстве страха?

Гуманизация и светлое поле

Говоря о психиатрии и политике мы должны отметить, что в XX столетии большинство стран действительно изменилось в сторону большей гуманности, большего внимания к личности – тут, действительно, свершились политические изменения. Это касается не только медицины, но также многого другого, от духовной сферы (религиозные организации отделились от государств) до военного дела: в 1940-х все стороны без колебаний устраивали ковровые бомбардировки, а сегодня обладающие технической возможностью испарить всю территорию противника страны вынуждены задумываться о минимизации числа жертв среди гражданского населения.

Разрушенный во время бомбардировок Дрезден – пример того, что считалось допустимым в 1945 году. Спустя шесть десятков лет войны продолжаются, но число жертв среди гражданского населения стало значительно ниже, в том числе из-за отказа от массовых бомбардировок. В Ираке, к примеру, погибло около полумиллиона жителей из 30 миллионов – против полутора миллионов погибших из почти 70 миллионов в Германии.  Фото: Bundesarchiv, Bild 183-Z0309-310 / G. Beyer / CC-BY-SA 3.0

Пример с войнами здесь многим покажется неуместным, но на самом деле я выбрала его намеренно и после довольно продолжительных размышлений. Дело в том, что часть читающих уже наверняка прочла подпись под фотографией разрушенного Дрездена выше и сразу приготовила длинный список военных преступлений в Ираке вкупе с конфликтами, которые в прессе постыдно замалчивается. Вспышки насилия в США, Европе или Японии становятся предметом обсуждения, а куда большее насилие где-нибудь в Нигерии или тем более в Руанде – нет. Такой аргумент я слышала в ответ на свой тезис о гуманизации мира многократно и всегда говорила одно и то же: да, в Нигерии или Руанде возможно массовое насилие, но в Швеции отменили евгенические законы, в США перестали линчевать негров, в России больше не расстреливают десятки тысяч человек в год и не отправляют в лагеря миллионами.

Гуманизация произошла, это факт. Но точно так же фактом является и то, что прошла она преимущественно в том “светлом поле”, жители которого наделены минимальным голосом. Причём это “светлое поле” очерчено не столько географически, сколь социально – и вот тут мы возвращаемся к тому, с чего я начала разговор, к трансгендерным детям.

Большинство родителей в России сейчас довольно сильно проявляет свою заботу о детях. Большинство считает, что ребёнку нужно образование, что детям нужно покупать вкусную еду и игрушки, что их, детей, нужно развивать интеллектуально. Это объединяет и матерей-одиночек с зарплатой в 150 евро, и отцов, которые приезжают вечером домой на машине представительского класса с личным шофёром. Идея “всё для детей” в той или иной форме встречается среди оставивших девятый класс и среди докторов наук, она объединяет прабабушек 1930-х годов рождения с теми, кто родил своего ребёнка в десятом классе.

Но детские проблемы с гендерной идентичностью, право ребёнка на свою гендерную идентичность и на изменение своего тела – это для многих как та Африка к югу от Сахары. Это то, что кажется далеким, не имеющим прямого отношения к повседневной жизни и в то же время слишком неприятным, чтобы про это думать. В конце концов это то, что мы относим к детям, чья субъектность, то есть чьё право вообще иметь личное мнение и собственный голос, ставится под вопрос.

Обложка журнала National Geographic с трансгендерной девочкой.

Снова вернусь к глобальным изменениям. В XX веке мир поменялся в том числе так, что информация стала циркулировать быстрее и свободнее: современные примеры Китая или России в деле установления цензуры показывают, что барьеры скорее обогащают узкий круг людей, которые заняты “информационной безопасностью государства”, нежели чем реально закрывают доступ к тем или иным сведениям – в результате голос обретают те, кого раньше не замечали.

Кстати, я бы не хотела связывать изменения в заметности малых групп исключительно с электронными коммуникациями. Есть, к примеру, прекрасная история духоборов, русской секты, которая благодаря публичности (через Льва Толстого им удалось организовать серию публикаций в зарубежной прессе) смогла организовать переезд из Российской империи в Канаду. Это было в самом начале XX столетия, задолго до массового распространения радио, не говоря уж о компьютерах или телевидении!

Рост заметности приводит к тому, что в светлое поле попадает всё больше и больше людей, а их “специфические проблемы” связываются с проблемами большинства. К примеру, беженцы от нацисткого режима в Германии ставили перед обществом приютивших их стран вопрос о том, почему вообще стала возможной такая катастрофа, как Холокост – и должны ли другие страны решительнее противостоять нацисткому режиму? Беженцы из Сирии и Ирака – это тоже не только бюджетные затраты (замечу, что не самые внушительные для немаленького бюджета той же Германии), но и вопрос о том, должны ли страны НАТО принимать ответственность за вооруженное вторжение в Ирак в нулевые годы. Это вопрос о том, каковы пределы коллективной ответственности, это вопрос выстраивания границ между своими и чужими, вопрос конфликта между религиозными и светскими моральными нормами, вопрос того, на какие затраты люди готовы идти ради помощи другим. Про тех же беженцев говорят в том числе по этим причинам: их проблема оказывается не такой уж и изолированной.

С трансгендерными людьми в целом произошло примерно то же самое. Они стали заметнее в 1970-х и другие люди благодаря трансгендерам столкнулись с такими проблемами, как формирование гендерной идентичности в целом (что делает нас мужчинами или женщинами?), терпимость к выходу за пределы гендерных стандартов, иерархичность гендера (женщины и мужчины – равны или нет?) и баланс между соблюдением приличий и свободой самовыражения. А с другой стороны во всех развитых обществах шёл иной процесс: росла ценность детской жизни.

Где-нибудь в той же Африке, равно как и в Российской империи, обычной ситуацией было наличие в семье шести или семи детей… и нескольких могилок, где покоились их умершие сестры с братьями. В семье моей прабабушки на десять родов пришлось четыре смерти: по этой причине во всех аграрных, традиционных в социологическом смысле слова, обществах дети ценились меньше, чем сегодня. Детская смерть была массовым явлением, а каждая выжившая получала куда меньше родительского внимания, чем в современной семье. Идея интенсивного родительства, идея о развитии ребёнка, идея о том, что с малышами надо как-то специально заниматься – всё это изобретения новейшего времени.


Социолог Ольга Исупова рассказывает “Постнауке” про интенсивное материнство. Можете послушать её лекцию, а можете и прочитать её же текстом.

Мои прабабушки не отправляли детей на дошкольные курсы, они отводили их в детские сады, чтобы иметь возможность работать и делать домашние дела. А завтра я поведу дочку в бассейн и распорядок моей дочери (два занятия в неделю) покажется многим родителям “пустым” – многие матери говорят про то, что после бассейна они ведут ребёнка на танцы, в кружок лепки, на английский язык, ну и, разумеется, в детский сад или на подготовительные курсы к школе. Многие стали считать необходимым подбор правильной школы, дополнительные занятия… и, если задуматься, ровно это же движение к развитию ребёнка рано или поздно должно было привести к вопросу о трансгендерности.

Потому что если признавать важность детского развития, то придётся признать и важность детской личности. А где признаём личность, там рано или поздно обнаружится и гендер: невозможно представить ребёнка с развитием математического мышления, но без гендера. Ну а где гендер вкупе со следованием социальным процессам, там и трансгендерность будет проявляться.

Эвери Джексон, одна из самых молодых трансгендерных активисток, рассказывает про проект выкупа и перекраски дома напротив известной своей гомофобной позицией Баптистской церкви Вестборо.

Стоит заметить, что причины гендерной дисфории до конца неясны. По всей видимости, это сложное явление: трансгендерность была известная во многих культурах, включая те, которые никак не могли пересекаться друг с другом. Вероятно, у гендерной дисфории есть и биологические причины, и на её появление может влиять среда – как на том же биологическом уровне, так и на уровне культурном. От культуры, безусловно, зависит проявление трансгендерности на уровне “что надевать, как себя вести”, но сама потребность в переходе возникает скорее не из-за “плохого воспитания”, не по причине “гормональных сбоев” и дальнейшие исследования могут вообще показать, что гендерная дисфория лишь следствие процессов, которые могут иметь совершенно разную природу у разных людей.

Накопленные знания о гендерной дисфории говорят, что если пройти переход, состояние людей обычно улучшается – поэтому в новой редакции МКБ она может вообще быть вынесена из категории психических расстройств в отдельную категорию. Это то, что нельзя устранить, но это то, из чего есть выход – точнее, откуда есть переход.

Для меня как для социолога важно даже не то, почему появляется гендерная дисфория у детей. Для меня важно то, что её признают и начинают переносить на детей взрослые категории – например, говорят о праве на самоидентификацию, которая не привязана к родительскому взгляду на ребёнка или подростка. Качество жизни подростка становится важнее “нормативности” – важнее того, насколько он или она соответствуют внешним ожиданиям.

И если вы загляните в уже упоминавшийся мною в начале материал The Guardian, то вы узнаете о том, что начало перехода до начала полового созревания рассматривается рядом врачей в качестве оптимального решения не просто так, а именно в силу признания детского выбора. И аргументация противников такого раннего перехода в медицинской среде, кстати, тоже строится на идее о ценности личного выбора, только несколько иначе: настаивающие на отсрочке гормональной терапии говорят про то, что у пациентов в таких случаях будет сохраняться возможность произвести потомков естественным путём. Возможность биологического родительства предстаёт той ценностью, которую представляется неразумным отнимать у подростков без их ответственного решения – и это неявным образом перекликается с правозащитными организациями, борющимися против стерилизующих операций на интерсекс-детях, детях, чьи репродуктивные органы отличаются от нормативных женских или нормативных мужских. Активисты за права интерсекс-людей говорят, что имеющуюся матку с яичниками необходимо оставить до совершеннолетия, в то время как многие врачи предлагали удалять органы, несоответствующие внешним половым признакам.

Что дальше?

У многих людей идея о том, что ребёнок может быть трансгендером, вызывает протест. Однако общая логика развития человеческого общества такова, что мы не можем этого избежать. Мы живём  мире, где очень выросла ценность детской жизни и где слышны голоса меньшинств – следовательно, мы вынуждены признавать детскую личность и считаться с тем, что люди все разные и с гендером тоже бывает по-разному.

Нельзя одновременно получить детское образование, вовлечение женщин в оплачиваемый высококвалифицированный труд и диктат родителей в семье. Это не сработает – хотя бы потому, что детей надо будет отдавать в школу, а супруге идти на работу. Нельзя иметь всеобщую грамотность, электронные коммуникации, по мобильному телефону на человека и не иметь более-менее свободно циркулирующей информации. Не получится и включить избирательный гуманизм – признав право голоса у женщин вкупе с правом наций на самоидентификацию мы рано или поздно придём к тому, что признаем личность у детей, осудим гомофобию и станем осуществлять трансгендерные переходы. Потому что если одни люди имеют право на то, чтобы быть собой, то такое право должно быть у всех – покуда “быть собой” не приводит к совсем уж явным нарушениям аналогичного права у других.

Пути назад в XVII век уже нет – попытки вернуться в прошлое предпринимали разве что “Боко Харам” и “Талибан”, но мало кто захочет к этим людям.

Tagged , . Bookmark the permalink.

3 Responses to Трансдети, ранние переходы и социальные изменения

  1. Марианна says:

    “если признавать важность детского развития, то придётся признать и важность детской личности”

    Вот эта связка представляется несколько неочевидной. Я легко могу представить себе образ мысли, при котором мы заботимся о детской безопасности, развиваем творческие и мыслительные способности, все такое… оставляя совершенно объектное его восприятие. Как “у нас есть нечто, и мы делаем это нечто функциональным”

  2. Anon says:

    Скоро генами как угодно будут вертеть: хочешь – три хвоста, два члена и пять вагин, а они всё о “гендерах” думают.

  3. Pingback: Некуда бежать – Alexa Project

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *