Насилие над детьми, сексуальное насилие и власть

Недавно я прочла один текст и один набор текстов. Текст – это статья Сергея Медведева, историка и журналиста, для русского Forbes, а набор текстов – серия постов на некоем гомофобном ресурсе, которому, пожалуй, не стоит делать рекламу. Посты эти про отношение к детям и сексуальности, причём даже не в контексте скандалов вокруг домогавшихся до учениц преподавателей в претендующих на элитарность школах.

Политота и секс

В своём тексте журналист рассуждает о том, что власть в России строится на “на прямом физиологическом контакте, на силовом управлении человеческими телами” и анализирует акцию #ЯНеБоюсьСказать. Я со своей гендерно-исследовательской колокольни, быть может, в этой статье употребила бы прямую отсылку к Мишелю Фуко, введшему в широкий гуманитарный обиход тот самый термин “биополитика” и писавшему про государственную власть над телами – но, по большому счёту, под основными мыслями я готова подписаться. Действительно, в России государственная власть незримо, но вполне тесно переплетается с физическим и сексуальным насилием, связь эта не осознаётся, но проявление её можно увидеть хотя бы на примере “патриотической” футболки.

Которая, если включить даже не социологическое воображение, а самый что ни на есть обыденный здравый смысл, откровенно абсурдна. Если посмотреть на эту картинку (она, если что, пользуется спросом – а сам автор про это, по его же словам, страшно жалеет), то получается следующее: поколение наших дедушек было мужчинами, которые занимались сексом с фашистами. Секс мужчин, один из которых одет в нацисткую форму, это какая-то гротескная порнокомедия. И никак не отсылка к тем пластам исторической памяти, про которые принято говорить с пиететом. Тем не менее, рисунок популярен. О внешней, а часто и о внутренней политике, многие называющие себя гетеросексуальными мужчинами, говорят в терминах “поиметь” и “нагнуть”.

Стремление использовать секс как метафору власти привод к абсурду почище массового совокупления героев-панфиловцев с ротой немецких танкистов (или какие там конкретные сцены представляли авторы того рисунка? Жуков с Паулюсом? СМЕРШ и гестаповцы?). Так, официальный сайт КПРФ употребил слово “страпон” за десять лет до появления первой статьи в русскоязычных СМИ о том, как этот самый страпон надлежит использовать. Кто не верит, посмотрите колонку “Черный день для Кремля” Максима Калашникова и “Страпон, она и он: гид по пеггингу для начинающих” Татьяны Никоновой в Wonderzine.

Другой случай – в недрах одного военно-исторического форума, рассуждая о истории России, некий автор придумал “страпон с горчицей и рыболовными крючками”. Таких примеров довольно много и они фактически стали фоном: мы не задумываемся над всеми этими метафорами, слившись с рассуждениями о Сирии, Украине и ценах на нефть.

В последние полтора года я довольно много читала текстов “за политику”, а равно участвовала в разговорах на темы вида “что Россия забыла в Сирии” или “грозят ли мусульмане Европе”. Это иногда кажется главным мотивом в беседах – сев как-то на поезд в Минске с дочкой, я на третьей реплике попутчика получила вопрос “Ну как там, латвиеши всё гонят бочки на нашу АЭС?” в ответ на фразу “Мы из Вильнюса проездом в Москву”. Не знаю, что тут удивительнее – сочетание интереса к АЭС в Озерцах с путаницей в географии или же выбор для беседы в поезде потенциально конфликтной темы; во многих странах разговоры о политике считаются в компании малознакомых людей дурным тоном.

Выборы в США, отставки губернаторов, возможность российской агрессии в Даугавпилсе по версии авторов показанного на BBC фильма – это всё в РФ животрепещущие темы. Правда, с двумя поправками:

  • если я говорю с мужчинами
  • если я говорю как мужчина

Если общаться с женщинами, то обычно обсуждают цены на продукты, школы, какие-то личные истории. Если же я прихожу в те сообщества, где моя небинарная гендерная идентичность всем известна, то там в принципе про политику говорят меньше и несколько иначе. Как в части выбора тем (та же Сирия мало кому интересна), так и в части оценки действий российских властей – найти пропутинских участниц в феминистких сообществах затруднительно. Можно, но сложно.

Наказания детей и семья как государство

Сейчас я перейду ко второму набору текстов, прочитанных за последние дни. Про отношение к детям и сексуальности. Это было множество текстов, через которые проходила одна мысль: если ребёнка не контролировать и не наказывать, то он вырастет извращенцем. Либо гомосексуальным, либо “не как настоящий мужчина” – ну или “не как настоящая женщина”, если речь о девочке, а то и вовсе преступником – дескать, страны, где были законодательно запрещены наказания детей, столкнулись с ростом преступности.

Последнее, конечно, просто неправда. В Швеции, к примеру, общее число преступлений за 20 лет, с 1993 по 2013 год практически не поменялось, а опросы о том, сталкивались ли респондентки(ты) с теми или иными преступными посягательствами – и вовсе показали снижение доли пострадавших от преступлений против личности. Во Франции и вовсе пик убийств пришёлся на промежуток с семидесятых по девяностые годы, а потом риск быть убитым снизился в 2,5 раза. Данные по странам “большой семёрки”, G7, говорят о падении преступности в целом, так что фактологически тезис о необходимости пороть детей ради общественного блага и сдерживания преступности не выдерживает критики.

Но зато этот тезис поясняет то, какой видится власть. Прямым текстом:

“А теперь задумаемся, почему традиционно чужой человек не может наказывать ребенка, а родные могут? Дело в том, что право наказывать тесно связано с понятием власти. Кто имеет власть, тот и может наказывать. (…) Дети до определенного возраста (в разных странах по-разному) не подлежат уголовной ответственности, то есть государство их не наказывает. Но чтобы они не росли наглыми и безответственными, пополняя ряды преступников, государство делегирует право наказания ребенка семье”

Цитируемый материал, что характерно, называется “Ненаказанный сын – бесчестье отцу!”. Предполагается, что наказывать должен отец – и в самом тексте это подтверждается. Отцы в такой схеме занимаются рассуждениями о мировой политике пополам с редким (или не очень редким) наказанием детей. Такое сочетание с точки зрения гендерной теории вполне ожидаемо, оно связано с вытеснением женщин в частную, а мужчин в публичную сферы – но оно приобретает весьма зловещий оттенок в свете той самой манеры размышлять о политике в категориях сексуального насилия.

Лично я бы не доверила своего ребёнка человеку, который одновременно считает:

а) семью моделью государства с детьми и женой как поддаными;
б) сексуальное насилие в том или ином виде – моделью государственной власти.

И по тем же причинам я не доверяю власти, которая молча позволяет таким метафорам цвести и развиваться.

Tagged , . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *