реакция на #ЯНеБоюсьСказати: разбор (плохого) примера

Честно признаюсь в том, что #ЯНеБоюсьСказати стал эмоционально очень тяжёлым для меня событием. Акция затронула меня лично, акция затронула меня через тех людей, которых я хорошо знаю; более того, читать эти истории сложно сами по себе — даже если лично вас и никого из ваших знакомых никогда не насиловали. Но я не считаю, что акция была неправильной. Напротив, лучше про такие вещи писать и говорить, поскольку иначе получается совсем уж грустно и больно.

Почему? Потому что многие случаи насилия связаны либо с убежденностью в том, что насилия в конкретной ситуации быть не может, либо вовсе с обесцениванием жертв на уровне “такое бывает только с неправильными женщинами”. Или не обязательно женщинами: детьми злоупотребляют вне зависимости от пола, да и совершеннолетних мужчин временами насилуют: чего стоят одни лишь тюремные практики “опускания”. Куча откровенно вредных заблуждений о насилии тоже хорошо изгоняется именно открытыми разговорами, а обращение к профессиональной помощи* часто становится зачастую возможным лишь после признания самой себе, после инициированного акцией осмысления.

Как столкнувшаяся сама и с сексуальным злоупотреблением, и с “да ну, такого там быть не могло”, я считаю вымотанные чтением нервы вкупе с потерей трёх суток вполне адекватной ценой за достигнутый эффект: поверьте, эта акция работает. Есть те люди, которые пережили насилие, выросли и которым сейчас стало чуть лучше – свидетельствую личным примером.

Из хорошего и написанного умными людьми по мотивам акции рекомендую прочесть советы Екатерины Сигитовой (психотерапевтка) о том, как говорить с детьми о рисках сексуального насилия – вот в её блоге, вот сделали карточки в “Медузе”. Ещё хорошо пишет Татьяна Никонова – в разборе наиболее частых аргументов против этой акции, тоже всячески советую. Есть и ответ на вопрос “что делать, если мне от этого плохо”.

*) Желающие поговорить со мной о том “чего бы им не обратится к терапевту” – это возможно, я готова. Вы можете перечислить на Яндекс-кошелек 4100166179990 одну тысячу евро, а я вам напишу развернутый ответ на этот вопрос. Деньги пойдут на оплату курса терапии, я их честно не пропью и не проем… впрочем, вы можете сэкономить, подумав вначале самостоятельно (вторая подсказка: есть ещё такой фактор, как наличие доступных специалисток).

Про акцию написано достаточно хорошего и про это высказались уже люди, профессиональная компетенция которых выше моей на порядки. Поэтому сейчас я напишу про совсем иное и, предупреждаю сразу, не самое приятное: я приведу пример текста, отрицающего и обесценивающего акцию через призму политического дискурса. К сожалению, подобные рассуждения встречаются столь часто, что их тоже нельзя проигнорировать; ниже я буквально поцитатно буду разбирать текст Екатерины Кураевой с URA.ru под названием “#Янебоюсьсказать — политическая провокация”.

Updated: кроме нескольких стилистических правок я дополню этот текст второй ссылкой на Екатерину Сигитову. Она составила подборку публичных высказываний разных психологов и психотерапевтов, которые что-либо произнесли по поводу акции. Если намерены искать, к кому бы обратится – стоит прочесть; я нашла там специалистку, к которой обращалась и лишний раз поняла, что выбор был правильным.

Скриншот заметки, опубликованной на URA.ru

Скриншот заметки, опубликованной на URA.ru

Начнём с заголовка, иллюстрации и первого абзаца — того, что видят читающие в первую очередь. Тут уже можно сказать очень много, причём как с журналисткой, так и с гендерно-социологической точки зрения; начну с журналисткой.

  1. Заголовок в новостных изданиях бывает разных видов. Есть заголовки новостные, сообщающие нам факт, и они должны быть нейтральны: “Курс валюты утром вторника составил столько-то”. А есть заголовки игровые – например, когда материал про падение курса валюты называют “Валюта в поисках дна”. Игровой заголовок метафоричен и направляет нас к определенной интерпретации с самого начала. В случае же с анализируемой заметкой тут мы имеем сомнительный приём: нам подают интерпретацию в формате новости. Это не мнение (ещё одна традиция: выносить в заголовок яркие цитаты из интервью или высказывания, ставшие поводом к новости – “Ну, как поплавали?”, например), поскольку нет кавычек… и это не игровой заголовок, поскольку тут нет пространства для интерпретации.
  2. Подзаголовок обычно разворачивает суть заголовка или поясняет его, если заголовок был игровым. Например, к “курсу валюты”, который достиг такой-то отметки, подзаголовком может быть “Прогноз министера экономики – столько-то”, а может быть “В обменники выстроилась очередь”. Подзаголовок либо даёт дополнительные факты, либо раскрывает суть новости; в данном случае сначала идёт очередная интерпретация, а потом нам поясняют, что мы сейчас прочтём аналитический материал.
  3. Важно заметить – тема непосредственно насилия уходит на задний план. Насилие где-то в предыстории снимка, которым иллюстрирован материал, а в самом материале (здесь я забегу вперед) нет ни оценок числа случаев в стране, ни каких-то иных фактов именно в отношении насилия. Текст про тайный смысл. Здесь и далее я жирным выделяю те понятия, которые использует сама авторка текста и которые оказываются ключевым, а цитаты как авторки, так и экспертов, буду выделять курсивом.
  4. В материале – и, соответственно, в его начале – практически исчезают участницы акции. Они лишь сотни жертв насилия, которые оказываются лишены собственного голоса и мнения: никого из них не опросили, они не субъекты, они не восприняты как те, кого стоит слушать — авторка переводит их в категорию даже не объекта анализа со стороны экспертов, а в категорию объекта, на который влияет анализируемый феномен. То есть женщины тут просто субстрат, материал для феномена: безымянный, без личных историй, который использовали некие субъекты в своих целях.
  5. Отдельно стоит сказать про экспертов. В статье опрошено пять человек: генеральный директор Центра политической информации Алексей Мухин, депутат Законодательного собрания Санкт-Петербурга Виталий Милонов, отличающийся резонансными законодательными инициативами и ярый борец с ЛГБТ, философ, богослов, российский религиозный деятель Андрей Кураев, генеральный директор Центра политического анализа Павел Данилин и психиатр, заведующий филиалом «Сосновый бор», главный внештатный психотерапевт Минздарава Свердловской области Михаил Перцель. Все они мужчины, никто из них не специализируется ни на гендерной проблематике – разве что Михаил Перцель на сайте клиники охарактеризован как специалист, “работающий с состояниями, вызванными стрессом: неврозами, депрессиями, психосоматическими заболеваниями, тревожными, фобическими расстройствами”. Понятно, что его контакты были в редакции (URA.ru уже публиковала с ним интервью), но всё-таки для комментариев в тему акции логично было найти и более узких специалистов/ок – например, есть Андриана Имж, есть центр “Сестры”, есть Екатерина Сигитова, на которую я сослалась выше.

Общая рамка для построения статьи такова: есть эксперты, носители определенного знания и есть некий тайный смысл, который можно раскрыть лишь через призму экспертного опыта. Если нет экспертного опыта и если вы не разбираетесь в политических провокациях (или вообще для вас термин “политическая провокация” лишён смысла) – вы обречены быть материалом, о который вытрут ноги. Замечу, кстати, что эксперты все мужчины и все они представляют институты, наделенные властью: либо напрямую (место в государственной медицинской службе, депутат), либо косвенно. Центр политической информации и Центр политического анализа – институции неофициальные, но деятельность которых сфокусирована на государственной политике, причём в роли субъектов там выступают государства или даже регионы, вот типичный их заголовок:

Заглавная страница Центра политического анализа - кликабельно.

Заглавная страница Центра политического анализа – кликабельно.

Даже индивидуальная история Дарьи Клишиной, российской прыгуньи в длину, в изложении Павла Данилина (именно его привлекала журналистка URA.ru) превращается в вопрос противостояния даже не двух государств, а двух ещё более глобальных сущностей. А от самой спорстменки не остаётся ничего, даже имени (заметка, если что, подписана не как “Данилин”) – она фигурирует как “Клишина”, без имени, спортивной карьеры и каких-либо личных деталей: женщина тут лишь объект, который, к тому же, совершил неправильное, по мнению мужчины, действие: Та, вместо того, чтобы гордо плюнуть в лицо международным преступникам из Федерации по лёгкой атлетике, начинает их униженно благодарить.

Большие масштабы

Эксперты, к которым обращается в своей статье Екатерина Кураева, мыслят крупномасштабными категориями. Даже врач-психиатр в итоге – после обрамления его слов текстом журналистки – говорит не о том, как женщинам проживать опыт насилия или столкновение с таким опытом опосредованно, через те же прочитанные записи с тегом #ЯНеБоюсьСказати. Снова большая цитата:

Своя точка зрения на массовый психовыплеск у психиатров. «Хорошо это или плохо, будет зависеть от того, в какое русло все это направится, и в чьих руках окажется информационный поток. Но привлечение внимания к этой проблеме — это очень важно. И то, что каждый получил возможность обсудить, пережить свою трагедию вместе с другими — плюс. Жить с этой болью в душе бывает невыносимо и приводит к очень большим проблемам», — считает психиатр, заведующий филиалом «Сосновый бор», главный внештатный психотерапевт Минздарава Свердловской области Михаил Перцель.

По его мнению, если СМИ, власть, силовики, гражданское общество подойдут к этой проблеме правильно, оценят масштаб катастрофы и помогут людям, то эффект от флэшмоба можно будет считать положительным.

«Женщины после подобных акций должны знать: что бы ни произошло — это не «сама виновата», за них вступится государство, общество и полиция», — резюмирует Михаил Перцель.

Коричневым я выделила активных субъектов. Вы видите тут женщин, которых этот опыт касается в первую очередь? Я не вижу. Я вижу, что в качестве активных субъектов выступает кто-то иной, причём это снова не конкретные люди, а некие крупномасштабные и иногда плохо определяемые образования: скажем, что такое “гражданское общество” в данном контексте? Ещё характерный оборот: “информационный поток”, который оказывается в чьих-то руках. Одно сообщение, одна индивидуальная история, не может быть “потоком”, информационный поток это снова про глобальные сущности. Подразумевается, что на уровне общества в целом, в мире “крупных субъектов” с этим травматичным опытом ещё можно что-то сделать, а вот индивидуально – уже вряд ли.

Вы это серьезно?

Если говорить не о том, как устроен текст, а о том, про что говорят эксперты – то мне представляется крайне странным заявление “если власть, силовики, подойдут к проблеме изнасилований правильно”. Причины, по которым пережившие насилие не обращаются в полицию, давно описаны, на эту тему есть огромное число текстов во всех жанрах, от академических исследований до постов на форумах: не обращаются потому, что велик риск столкнуться с хамством, недоверием, а то и насилием уже со стороны самой полиции. Дебаты на тему домашнего насилия и профилактики оного юридическими методами (специальные законы) ведутся уже не первый десяток лет и даже пятиминутный поиск информации по теме должен бы привести к накопленным материалам. Когда человек пишет про “правильный подход силовиков” и игнорирует системные проблемы вроде низкого числа обращений из-за напрочь подорванного доверия к полиции – это, скажу вежливо, вызывает по меньшей мере недоумение.

Виталий Милонов

Интерес представляет и то, что говорит Виталий Милонов. Приведу две цитаты:

«Из тех традиционных отношений, которые складываются между мужем и женой, мужчиной и женщиной — взято самое плохое и преподнесено как основа. Образ мужчины защитника — главное слагаемое патриотизма — должно быть заглушено. Мужчина ассоциируется с насилием и агрессией»

«Государство должно конвертировать эту попытку информационного воздействия. Надо как-то реагировать, а не отдавать эту проблему в руки сомнительных организаций. На Западе эта тема становится популярной, ее «педалируют» феминистки и лесбиянки. Нормальным был бы такой ответ — закрыть к чертям все ЛГБТ, Лену Климову (создатель проекта «Дети-404», — прим.ред.) выслать из страны с позором — довезти до границы, дать пендаля под зад. А регионам усилить службы психологической помощи, социальной поддержки, «включить «телефоны доверия при государственных учреждениях».

Замечу, что Елена Климова вообще изначально не упоминалась, равно как и ЛГБТ. Часть историй, рассказанных в рамках акции, безусловно были от лица ЛГБТ-людей, многие истории из проекта Елены Климовой могли бы быть опубликованы с #ЯНеБоюсьСказати — но депутат не вспоминает про конкретные примеры и, сверх того, его речь опять сводится к неким всеобщим сущностям с неясными границами. Что может значить “закрыть к чертям всех ЛГБТ” – закрыть организации, которые представляют геев или лесбиянок?

Речь Милонова юридически бессмысленна. Закрыть организацию без решения суда нельзя, а какой-нибудь лесбийский паблик в соцсети вообще может не иметь ни юридического статуса, ни отождествляемого с его владельцем гражданина(нки) России. Как, к примеру, предполагается “закрывать” гейский чат в мессенджере? То есть мало того, что закрывать не нравящиеся депутату организации нельзя, так это и технически невозможно без, пожалуй, полного запрета интернета и, для верности, всех локальных сетей, типографий, радиостанций и так далее. Пункт о высылке из страны (очевидно, что это можно сделать только с лишением гражданства: человека с паспортом РФ никто за пределами РФ просто так не примет) противоречит 6 статье Конституции: а это, на минутку, вообще первая, самая приоритетная глава, “Основы конституционного строя”. Депутат, который предлагает кого-то выгонять из страны, по сути предлагает поменять конституционный строй… или не понимает, что говорит. Понятно, что это отчасти и его индивидуальные, скажем так, характеристики, но в данном случае уместно обратить внимание – Виталий Милонов дважды был депутатом. Политическая система, в рамках которой он переизбирался, нечувствительна к вопиющим фактам юридической неграмотности и это однозначно стоит отметить.

Замечу также, что депутат не предлагает заранее проработанных решений. Он не говорит, к примеру, об открытии шелтеров (убежищ для женщин, которые столкнулись с насилием со стороны мужей), не говорит о судебных ордерах, которые бы запретили совершившимя домашнее насилие приближаться к женам ближе, чем на какое-то определенное расстояние, он не говорит о специальном законе против семейного насилия. Он вообще начинает с лесбиянок, про которых его не спрашивали и далее произносит общую фразу про телефоны доверия при государственных учреждениях. Интересно, кстати, каких именно – потому что и тюрьма, и обсерватория, и военная база под это определение вполне подпадают. И что значит “регионам усилить”?

Кроме того, решение Милонова на самом деле не является общественным и политическим. Его предложение, при всей размытости, предполагает решать проблему молча и так, как если бы она имела частный, а не системный характер. Изнасилование для Милонова оказывается частным, единичным случаем, за ним не стоит ни воспитание мужчин (напротив, мужчина же защитник), ни стигматизация переживших насилие.

Обесценивание

Если вы встретите это слово в феминистком дискурсе, то вот что это – на конкретном примере:

«Просто сеанс коллективного покаяния, который уже вызывает некоторое раздражение. Это надоедливая лента — люди рассказали, выплакались на тему, как у них бывает нехорошо. Но скоро флэшмоб сам собой сойдет на нет»

Это цитата уже упоминавшегося Павла Данилина. Мы не читаем ничего про женщин, зато мы читаем о том, как раздражается мужчина, который вынужден читать неприятные ему тексты. Тексты, которые он характеризует как покаяние. Ещё раз: рассказ женщины о том, что её изнасиловали – это покаяние. Женщины. Не насильника. Просто это рассказ (надоедливый и раздражающий, напомню) о том, что бывает нехорошо. Изнасилование, по версии мужчины, обозначенного журналисткой URA.ru в качестве эксперта – это нехорошо. В одном семантическом ряду с перееданием на праздники, длительным нахождением в душном помещении и головной болью от смены погоды. Что интересно, про само насилие Павел вообще не говорит. Его коллега пишет большой текст, в котором то же самое обесценивание повторяется несколько более развернуто: “никакого толчка, тренда или даже, по Штирлицу, «информации к размышлению» акция не предполагает и далее несколько абзацев про то, что выиграют от этой акции только авторы откровенно вредных инициатив вида “по увеличению сроков до изнасилования до 140 лет, заменяемое по просьбе прокуратуры в рамках досудебной проверки распятием”.

Фиолетовый текст у меня выделяет цитаты по ссылке – они не из материала URA.ru.

Религиозный взгляд

Особняком стоит фрагмент с речью Андрея Кураева. Православная церковь традиционно ассоциируется с довольно консервативными гендерными нормами – или, проще говоря, с утверждениями вида “детей иногда можно бить, если с любовью и разумно”. В этот раз православный христианин, впрочем, сказал иное:

То, что это вызов системе, подчеркивает и философ, богослов, российский религиозный деятель Андрей Кураев. «Фактов насилия гораздо больше, чем фиксируют, и чем принимают к рассмотрению правоохранительные органы», — напоминает Кураев.

На фоне всей статьи короткая цитата Андрея Кураева – это единственное напоминание о масштабе проблемы. При этом журналисткий комментарий эту короткую цитату встраивает в совершенно иной контекст: получается, будто Кураев говорит про акцию, хотя приведенные слова вовсе не про серию женских текстов, а про стоящую за этими историями реальность.

Реальность, которую обесценивают, которая оказывается вытеснена некими псевдополитическими (“псевдо-“, поскольку предлагаемые “политические” решения на самом деле непроработаны, не имеют отношения к проблеме и/или юридически невозможны) конструкциями.

Tagged , , , , . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *