Личное: травмы и как я их проживаю

У меня есть по жизни одна проблема: мне тяжело иногда себя заставить сесть и начать работать. Если получается, я могу писать сутками, собирать данные, считать что-либо – но иногда нападает апатия и я могу либо пялиться в монитор, либо вовсе сидеть в одном месте, либо заниматься какими-то рутинными делами, занимая ими всё свободное время (когда рядом ребенок, этого достичь элементарно).

Последние десять дней были тяжелыми. Буквально на протяжении двух суток одновременно вышли из строя жесткие диски сервера, съехали арендаторы и, что самое грустное, умер давно и тяжело болевший родственник. Мы со всем этим справились, но эти выходные я с трудом заставляла себя что-то делать. Мне было стыдно (потому что я ещё сижу одна, а жена дома, и у неё работа и дела), этот стыд закручивал спираль дальше и мне становилось ещё хуже. Как и много, много раз в прошлом, я неоднократно через это проходила, теряла работу, доходила до нервных срывов, болела и думала о самоубийстве. И именно про прошлое я хочу поговорить, поскольку сегодня в первой половине дня у меня всё-таки получилось написать сложный текст по работе и отправить его на согласование. Итак, я расскажу про боль, депрессию, доверие и принятие себя. Про это многие пишут, но это то, о чём нужно писать.

Лет двадцать, наверное, я слышала про “взять себя в руки” и “собраться”. Это. Не. Работает. Вообще никак. Преодолеть себя можно в какой-то момент, но потом снова будет серость, тоска и уныние. Поэтому моя большая просьба к читательницам звучит так – пожалуйста, не грузите других людей этими вредными советами, они реально только усугубляют ситуацию. Да, можно пинками заставить кого-то “собраться”: на пару недель. Потом это перестанет работать; если бы это работало, мы бы все были социально успешными людьми, у всех была бы прекрасная работа и/или приличный доход, а равно дом, хорошая семья и что там ещё обычно включают в жизненные программы.

Примерно лет с семи я думала про то, что мне стоило бы убить себя. Это были обыденные мысли, я могла обращаться к ним по несколько раз в сутки. Я получала тройку в школе и думала, что мне лучше умереть. Я была восьмилетним мальчиком – и этот мальчик думал, что лучше бы у него разорвалось сердце – тогда он больше никого не расстроит, зато все будут вспоминать то хорошее, что с ним связано. Я думала про то, что мне лучше прыгнуть из окна и часто за завтраком с утра про себя в тысячный раз повторяла расчёт – скорость падающего тела равна квадратному корню из удвоенной высоты, помноженной на ускорение свободного падения. Девяносто метров, десять метров на секунду в квадрате, тридцать метров в секунду при столкновении. Я думала уйти куда-нибудь подальше и вскрыть вены. Или уплыть и утопиться. Или прыгнуть с моста. Это всё было практически каждый день. Потому что я всё время пыталась собраться. Потому что у меня не получалось. Потому что мне говорили “соберись” – а я не могла.

Уже много, много позже, когда и мальчика-то не стало, когда я стала писать про себя в женском роде, жить в другом городе и заниматься совсем другими вещами – до меня дошло, что это больно. То есть думать про самоубийство я прекратила примерно в 2014 году после психотерапии, но эффект проявился не сразу. Лишь прошлой осенью я поняла: если вдруг такие мысли приходят, они сами по себе выбивают меня на полдня минимум, эти полдня я не могу нормально работать, меня начинает всё злить, мне хочется забиться в глубокую нору и не вылезать оттуда.

В определенный момент я просто позволила себе это сделать. Забиться в нору. Спать до полудня, не смотря на часы. Писать о том, что я на самом деле чувствую. Рисовать. Я увидела забытую дочкой коробочку с восковыми карандашами и долго раскрашивала ими страницы в тетрадке, которую Лана с Лизой подарили мне на мой день рождения. Эта тетрадка стала, вероятно, одним из лучших подарков, лучше того дорогого длиннофокусного объектива, который мне купили в складчину лет девять тому назад и которому я тоже очень радовалось. Эта тетрадка вкупе с доверием жены и её пониманием оказали мне неоценимую помощь.

Когда я говорю про обретение себя, это связано и с моей квирностью, и с моими травмами. Я неоднократно слышала, что именно травмы делают людей “не такими” – но я не согласна. Травмы, в той или иной степени, есть у всех и как раз когда вам постоянно плохо, они и определяют вашу жизнь и то, кто вы есть. Если мне больно, я ничего не могу делать, то это, как я уже сказала, ограничивает вас и профессионально, и не даёт возможности выстроить нормальные отношения с другими людьми. Когда я была замкнутым и дразнимым подростком – я не была квир. Сейчас у меня всё в порядке с социальными взаимодействиями, от отношений с семьей и коллегами до способности весело трепаться в дороге с попутчиками – и я квир; квир и травмы связаны иначе.

Есть такая метафора: дырки в сыре. Чтобы произошла катастрофа, нужно чтобы в каждом из обеспечивающих безопасность слоёв были дырки и чтобы эти дырки совпали между собой. Гомофобия, причем в первую очередь наша внутренняя, это куча дырок в слое под названием “принятие себя и своей сексуальности”. Когда вы в том же слое пробиваете кучу дырок травмой сексуального насилия, а в слое “семья” делаете кучу дыр за счёт вкривь и вкось поехавших отношений между родителями, когда поверх этого накладывается изрешеченная авторитаризмом “школа” – вот тут и происходит катастрофа.

Я бы пережила попадание без родителей в психиатрическую больницу в возрасте трёх лет, если бы там меня не изнасиловали. Если бы не попала потом ещё раз в больницу, но уже в реанимацию ожогового центра. Если бы не тот эпизод, когда меня грозились избить, а я вжималась в ступеньки ведущей на чердак лестницы, чтобы не побили и не выкинули в ту больницу. Если бы у нас не было постоянного гетеронормативного террора, я бы спокойно стала гендерквир – но всё накладывалось друг на друга. Всего этого становится так много, что в определенный момент я начала думать, что мои травмы и есть моя история. Но это не так.

В какой-то момент я шла по улице и увидела на асфальте феминисткий трафарет: “Я больше, чем моя сексуальность”. Спустя очень продолжительное время я поняла, что это касается и меня, что это переносимо и с сексуальности на травмы. Я больше, чем просто мужчина с “девочкой внутри” и кучей травм. Ещё я как минимум папа, ещё я умею думать. ещё я могу писать, ещё я многое умею делать руками, ещё я много чего видела и пережила – хорошего, вроде того заката, который заливал золотым светом нашу комнату на второй съемной квартире. Мне очень нравился тот свет. И сакура в Стокгольме. И два холма, поросших лесом и видимых из чердачного окна в бабушкином доме. И Лизвер на моих руках в сквере у здания каменорезного завода, когда мы гуляли с ней летом 2010 года.

Травматический опыт это не то, что определяет меня. Но это то, что мне нужно было осмыслить, осознать и позволить себе чувствовать то, что я думаю. И быть той, кто я на самом деле, а не кем меня хотят видеть. Потому что нельзя поставить знак равенства между “быть” и “казаться” – я пыталась лет 15, наверное, быть крутым профессионалом и главой семьи – а в итоге у меня было ощущение, что я стала гребаным роботом, симуляцией, имитацией жизни. Я выдавала нечто просто потому, что действовала по определенному алгоритму – если видишь то-то, делай так-то. А внутри была пустота. Я не понимала, что я чувствую. Что на самом деле мне надо и насколько успешна я в достижении цели. Я хотела – абстрактно – своего дела, больших денег, профессионального успеха, но не понимала как этого достичь и что с этим делать. У меня не получалось. я бесилась, уходила в депрессию, у меня поседели волосы и пошла красными пятнами грудь, постоянно болело в груди, иногда сутками мучала головная боль а весной 2014-го я начала задыхаться. И тогда я сказала “ок, всё, хватит”.

Tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *